Рубрика ‘Воспоминания друзей’

Константин Паустовский

Горсть крымской земли

Цитируется по: Страницы воспоминаний о Луговском. М., «Советский писатель», 1962, 232 стр.

Стр. 92 - 109.

То, что написано ниже, — лишь малая доля того, что можно вспомнить и написать о Луговском. Но пусть эти несколько слов будут горстью любимой им крымской земли, которую я не мог в своё время бросить на могилу поэта и своего доброго, сильного друга.

Зимой 1935 года мы шли с Луговским по пустынной Массандровской улице в Ялте. Было пасмурно, тепло, дул ветер. Обгоняя нас, бежали, шурша ото мостовой, высохшие листья клёна. Они останавливались толпами на перекрёстках, как бы раздумывая, куда бежать дальше. Но пока они перешёптывались об этом, налетал ветер, завивал их в трескучий смерч и уносил.

Луговской с мальчишеским восхищением смотрел на перебежку листьев, потом поднял один лист и показал мне:

— Посмотри, у всех сухих кленовых листьев кончики согнуты в одну сторону под прямым углом. Поэтому лист и бежит от малейшего движения воздуха на этих загнутых своих концах, как на пяти острых лапках. Как маленький зверь!..

Массандровская улица какой была в то время, такой осталась и сейчас — неожиданно живописной и типично приморской. Неожиданно живописна она потому, что на ней собрано, как будто нарочно, много старых, выветренных лестниц, подпорных стенок, плюща, закоулков, оград из дикого камня, кривеньких жалюзи на окнах и маленьких двориков с увядшими цветами. Дворики эти круто обрываются к береговым скалам. Цветы всегда покачиваются от ветра. Когда же ветер усиливается, то в дворики залетают солёные брызги и оседают на разноцветных стёклах террас.

Комментариев нет    читать далее

Эмилий Миндлин

ВЛАДИМИР МАЯКОВСКИЙ

Цитируется по: День Поэзии 1967, “Советский писатель”, Москва, 1967, 256 стр.

5

В двадцатые годы Маяковского особенно часто можно было встретить в Доме печати. Здесь, разумеется, не могло быть и речи о вечерах, подобных «чистке» поэтов. Да и вообще здесь он не столько читал стихи, сколько всерьёз сражался со своими противниками. Особенно часты и не на шутку бывали схватки с Вячеславом Полонским, одним из очень немногих способных устоять в дискуссиях с Маяковским. Здесь Маяковский нередко отстаивал тогда ещё спорные в глазах многих редакторов профессиональные интересы поэтов. Я помню, как на каком-то совещании редакторов московских и провинциальных Маяковского обвиняли в том, что он «дерёт с реёдакций рубль за строчку». Кто-то из одесских редакторов выступил с жалобой. Дескать, газета, готовя праздничный номер, обратилась к Владимиру Маяковскому с просьбой дать ещё нигде не напечатанное стихотворение. Маяковский ответил требованием «рубля за строчку». Редактор жаловался: такой расход на стихи провинциальной газете, мол, не по средствам. И тогда-то выступил Маяковский и с гневом обрушился на редакторов, экономящих именно на поэтах. Маяковский негодовал: поэтов у нас не признают за профессиональных работников, делание стихов не хотят признать профессией! А поэту деньги надобны и на штаны, и на комнату, и на телефон, и на ботинки на толстой подошве, чтоб ходить по редакциям. Редакторы охотно признают права всех других литературных профессий, но отказываются признать профессиональные интересы поэтов.

— Вы будете платить нам столько, сколько нам нужно, чтоб жить и делать стихи, служа революции стихами,— закончил он свою речь в защиту гонорара поэтов.

Несколько лет подряд в двадцатые годы я работал в «Вечерней Москве» — писал очерки, фельетоны, заметки. Первым редактором газеты был Михаил Кольцов, и при Кольцове гонорары были достаточны по тем временам. Но после Кольцова, особенно когда газета перешла к «Рабочей Москве», гонорары нам снизили. Маяковский часто бывал в редакции. Как-то, увидев, что я сдаю фельетон, он спросил:

— Сколько вам платят хозяева?

Я сказал.

— Мало. Надо заставить их уважать труд пишущих. А за судебный отчёт сколько платят?

Сколько платят за судебный отчёт, я не знал и подозвал судебного репортёра, вернее репортёршу, уже пожилую журналистку Мезенцеву. Она сказала Маяковскому, сколько получает за судебный отчёт: «Шесть, семь рублей. За большой или сенсационный — десять».

Маяковский поморщился:

— Зачем же вы позволяете им так обращаться с вами? Если бы платили сто рублей за отчёт, я бы сам стал ходить по судам. Вот возьму сейчас и предложу себя в судебные репортёры.

Маяковский уже с порога ошеломил редактора:

— Хотите, чтоб я печатал у Вас в газете судебные отчёты? Будете платить сто рублей за отчёт? Буду писать.

Комментариев нет    читать далее

Эмилий Миндлин

ВЛАДИМИР МАЯКОВСКИЙ

Цитируется по: День Поэзии 1967, “Советский писатель”, Москва, 1967, 256 стр.

3

«Чистка» поэтов продолжалась. Какой-то молодой человек прочитал стихотворение, одно из тех, какие во множестве печатались тогда во всевозможных журналах, на серой бумаге. Профессионально написанное, холодное, ничем не интересное стихотворение.

Маяковский под одобрительные возгласы публики вдребезги разделал стихотворение. И всё-таки поэт показался ему не безнадёжным. Он предложил запретить молодому человеку печатать свои стихи в течение трёх лет, а там… видно будет. Публика снова единогласна: лес поднятых рук. Предложение принято. Но, как ни странно, молодой поэт был очень доволен. Радостно улыбаясь, он подошёл к краю эстрады и признался во всеуслышание, что надул всех присутствующих и самого Маяковского: стихотворение, которое он только что читал, написано вовсе не им. Автор осуждённого стихотворения… Валерий Брюсов!!!

Шум. Хохот. Крики. Свистки. Аплодисменты. Брику долго не удавалось унять аудиторию. Спокойнее всех был Маяковский.

— Товарищи и граждане,— прогремел его голос.— Раз установлено, что прочитанные
стихи принадлежат Брюсову, значит, и ваш суровый приговор относится к Валерию Яковлевичу Брюсову.

— То есть ка-ак?

— Очень просто. Ваш приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Валерию Брюсову запрещено писать в течение трёх лет… пока не исправится.

Запретить писать Брюсову? Это показалось слишком даже многим из почитателей Маяковского. Что там ни говорите, этого никто не мог ожидать!

Все попытки Осипа Брика утихомирить зал провалились. Один за другим демонстративно поднимались с мест почтенные профессорские фигуры и протискивались к выходу. Кто-то огромный с патриаршей бородой на груди, в распахнутой шубе, возмущённо размахивая руками, демонстративно шагал между рядами. Он ещё не успел покинуть зал, как Маяковский, спокойно наблюдавший бурю в зале, иронически заметил по адресу бородача:

— Бриться пошёл.

Хохот покатился по залу. Бородач был сражён. Маяковский вновь — победитель.

И вот тут взбрело мне на ум вступиться за поруганную честь Валерия Брюсова и выступить против Владимира Маяковского.

Комментариев нет    читать далее

Эмилий Миндлин

ВЛАДИМИР МАЯКОВСКИЙ (1)

Цитируется по: День Поэзии 1967, “Советский писатель”, Москва, 1967, 256 стр.

1

В «Кафе поэтов» Маяковский показывался реже других. Он не был в «Домино» завсегдатаем. На моей памяти — в 1921 году — свои стихи он читал здесь раза два и раза два участвовал в каких-то дискуссиях о поэзии или театре. Но выступал ли он с эстрады кафе «Домино» или — что происходило гораздо чаще — попросту ужинал за столиком в обществе дамы,— Маяковский в пёстрой, суетной и крикливой толпе завсегдатаев держался особняком. Он был инородным телом в толпе поэтов, и вовсе не потому, что ростом на голову выше всех.

Просто он был сам по себе — но обособленность свою не подчёркивал, и получалось это у него как-то само собой.

Юношей бездомным в Москве я бывал в «Домино» чуть ли не ежевечерне. Я не был поклонником Маяковского и не принадлежал к числу тех молодых, которые, дождавшись, пока Маяковский выйдет из кафе, торопливо шли следом за ним, а если он оказывался один, то подходили к нему на улице со своими стихами.

Противников у Маяковского в ту пору было немало. Его манера держаться у многих вызывала тогда раздражение и даже негодование — и в то же время безудержный восторг молодёжи, особенно «вхутемасовской» — учащихся ВХУТЕМАСа. До официального признания Маяковского было ещё далёко. Газеты тогда не продавались, а расклеивались по стенам, и я помню на стенах московских домов номер газеты с громовой статьёй на первой полосе «Долой маяковщи-ну!». Автор статьи возмущался тем, что поэт-футурист Маяковский осмеливался подать в суд на Государственное издательство и что суд присудил Маяковскому выплату спорного гонорара. Карикатуры на Маяковского были совсем не редкость не только в то время, но и много позднее. Ещё в 1928 году газета «Читатель и писатель», предтеча современной «Литературной газеты», поместила карикатуру Кукрыниксов на Маяковского.

Маяковский с огромной челюстью в лавровом венке был изображен в позе Петра на коне, вздыбившемся над пропастью. Но конь, вернее, конёк — деревянный, с привязанной мордой льва в наморднике и с общипанным хвостиком…

Комментариев нет    читать далее

Лев Славин

МУЖЕСТВО БОРИСА ЛАПИНА

Цитируется по: День Поэзии 1968, “Советский писатель”, Москва, 1968, 240 стр.

Борис Лапин хорошо известен как прозаик. Книги его — «Повесть о стране Памир», «Тихоокеанский дневник», «Дальневосточные рассказы» (в соавторстве с 3. Хацревиным), «Подвиг» — неоднократно издавались и полюбились широкому читателю.

Но только в тесном кругу литераторов старшего поколения известно, что Б. Лапин был и поэтом.
Три стихотворения, публикуемые здесь, далеко не дают представления о его поэзии — глубокой и оригинальной.

В Отечественную войну нас раскидало по разным фронтам. Но мне случилось быть с Борей в тридцать девятом году на Халхин-Голском фронте. Там я не раз имел случай убедиться в его спокойном и ровном мужестве. Не такова ли его поэзия!

В последний раз мы увиделись с ним в августе сорок первого года, когда редакция «Красной звезды» вызвала со всех фронтов своих корреспондентов, чтобы дать им новые инструкции. Ночью мы с Борей стояли на крыше девятиэтажного дома в Лаврушинском переулке, и после фронтовых испытаний это дежурство во время бомбёжки казалось нам заслуженным отдыхом.

Краткое пребывание в Москве Борис использовал, между прочим, и для того, чтобы записать свои стихи прежних лет. До тех пор они хранились только в его памяти. Но вдруг
он решил собрать их на бумаге. Откуда это «вдруг»?

Испугался ли он, что попадёт в положение героя бальзаковского рассказа «Неведомый шедевр», которого маниакально-одержимая работа над формой привела к обессмысливанию самого произведения?

Или Лапин решил закрепить свои стихи на бумаге, потому что память так хрупка, да и мало ли что может случиться с их автором! Не забудем, то были тревожные дни сорок первого года.

Так появился рукописный сборник, тонкий альбом в кожаном переплёте с медной застёжкой, единственное хранилище поэзии Бориса Лапина. Сам он не вернулся. Как и его друг, Захар Хацревин, он погиб на фронте под Борисполем, городом, который совпадал с его именем.

В немногие дни нашего последнего свидания Борис Матвеевич сказал мне, что хочет писать поэму. А мы-то, друзья его, полагали, что он отошёл от стихов. На самом деле он не переставал писать их. Оказалось, что среди них есть прекрасные вещи. Но Лапин не опубликовывал их, стремясь ещё к большему совершенству. Да, он не вмещался в одной прозе. В сущности, поэзия всегда прослаивала его прозу. Но сам он считал, что его стихи не более чем обещания.

Сейчас мы видим, что они не только обещания, но и свершения.

Комментариев нет    читать далее