Рубрика ‘Критические статьи’

Цитируется по: История русской советской поэзии 1941 - 1980. Ленинград, “Наука”, ЛО, 1984.

* * *

С.240.

«Я вовсе не хотел бы, чтобы мои строки о лесах, полях, озёрах воспринимались как обычные пейзажи, выписанные более удачно или менее удачно, — писал Василий Казанцев в авторском предисловии к книге «Солнечные часы». — В моём понимании поэзия — это непрекращающаяся работа духа, работа мысли. Пейзажи, встречающиеся в книге, — это, если можно так выразиться, форма стихов. А человеческая душа — их содержание». (1)

Как увидим, Вас. Казанцев медлителен и подробен в своих пейзажных стихах, которые действительно представляют собой своего рода внимательные записи духовных эволюции, поисков, блужданий, смятённых состояний или прозрений, очень тесно, впрочем, соотнесённых с движениями мира природы. Пейзажи земли чаще всего незаметно переходят в стихе Вас. Казанцева в пейзаж души.

Как в отвесный, длинный дождь,
В молодой прутняк войдёшь.
В тень зелёную заглянешь.
Острым воздухом дохнёшь.
В перешёптыванье канешь.

Вместе с лесом к небу прянешь!
Снова над землей взойдешь! (2)

* * *

С. 245-246

Своеобразное «возвращение к жизни», её истокам и фундаментальным основам — простым, как камень, вода, зерно — предопределило внимание к грубой, первичной «фактуре» жизни и своего рода преклонение перед её животворной, могучей и пленительной в своей естественной красоте силой. Поэтизируются простые, т. е. необходимые, важные в человеческой каждодневности действия, то, что составляет быт и те кажущиеся на первый взгляд элементарными и потому непоэтичными условия человеческого существования, без которых не обходится обычная людская жизнь, если, конечно, она окончательно не оторвалась от своих первичных основ и не сделалась искусственной. Талантливо выразил эту сторону мироощущения современного человека Вас.Казанцев. Его стихи, всегда интересные и нередко по-настоящему глубокие в своих философских поворотах, чрезвычайно характерны для поэзии 70-х годов с её обострённо-тревожными поисками равновесия и гармонических примет в современном дисгармоничном и убыстренном веке. Вас. Казанцев часто сосредоточивает поэтическое внимание на таких деталях жизни, на таких поступках и действиях, которые содержат в себе веками отшлифованный, полуавтоматический и замедленный ритуал, связанный обычно с трудовой календарностью жизни.

Комментариев нет    читать далее

Поэтический мир Василия Казанцева

Цитируется по: Казанцев В.И. Выше радости, выше печали: Стихотворения и поэмы. М.: “Мол. гвардия”, 1980. - 190с.

Стр. 3 - 12

Поэтический мир Василия Казанцева при первом, поверхностном взгляде может предстать как нечто вполне ясное, однозначное или даже прямолинейное. «Стихи о природе», стихи о детстве, прошедшем в дальнем селе, лаконичные лирические раздумья — всё это поначалу кажется знакомым, похожим на многие и многие страницы из истории русской поэзии.

Правда, я убеждён, что любой чуткий читатель, познакомившись с лучшими стихотворениями Василия Казанцева (а в этой книге собраны в основном наиболее зрелые и значительные образцы творчества поэта), не может не ощутить их эстетическое обаяние, чистоту, благородство, цельность их стиля и самого смысла. Прикоснувшись душой хотя бы к этой пятистрочной лирической миниатюре Василия Казанцева:

…И на неё дышу любовью.
И прикипаю всею кровью.
И отвести не в силах глаз.
Какой удар себе готовлю —
На дальний день, в прощанья час! —

уже трудно забыть это прикосновенье. И всё же истинный смысл творчества поэта — в чём я многократно имел случай убедиться — раскрывается перед читателем далеко не сразу и только лишь при активном, связанном с определённым душевным напряжением, восприятии.

Это обусловлено прежде всего принципиальной сдержанностью, уравновешенностью самого стиля поэта.

И я бы волю чувству дать
Сумел со щедростью завидной.
Я мог бы плакать и рыдать
И до упаду хохотать.
Да только почему-то стыдно, —

писал Василий Казанцев уже в давние годы, в период обретения творческой зрелости. И это своего рода сквозной мотив его поэзии. В стихотворении о последнем прощании с родным домом («Когда вдали, за лесом показался…») мотив этот звучит в каждой строфе: «Я постыдился плакать, я сдержался…», «Я ком, застрявший в горле, проглотил…», «Не плакал и тогда…» — и только

Через много-много лет, на дальнем расстоянье
Приснился мне тот мёртвый уголок.
И с ним последнее моё свиданье…
И слёз во сне я заглушить не мог.

Именно так: лишь во сне не мог сдержаться, не мог заглушить слёз…

Один комментарий    читать далее

Джек Линдсей

НЕКОТОРЫЕ МЫСЛИ О ПЕРЕВОДЕ СОВЕТСКОЙ ПОЭЗИИ *

Во-первых, позволю себе заметить, что я не новичок в стихотворном переводе. В начале своей писательской деятельности я интересовался в основном поэзией и пытался переводить поэтические произведения с других языков. Это казалось мне лучшей технической школой; работая над переводом, поэт проверяет собственные возможности, степень владения техникой и проникает в дух творчества другого поэта, который писал, думал и чувствовал на другом языке.

В те годы мои основные усилия были направлены на перевод латинских и греческих классиков. Но уже и тогда я сделал несколько попыток перевести русских поэтов Пушкина, Лермонтова и Некрасова, которые меня очень интересовали.

Несколько лет спустя, переехав из Австралии в Лондон, я подружился, благодаря совместной работе в издательской фирме, с человеком, довольно хорошо знавшим русский язык. С его помощью я прочитал несколько послереволюционных произведений Блока, Маяковского и Есенина (в то время — около 1928 года — советская поэзия была мало известна на Западе, и мы испытывали затруднения в получении текстов). Я опубликовал перевод «Скифов» Блока и одного из поздних стихотворений Есенина. Эти два произведения, вероятно, одни из самых первых переводов советской поэзии на английский язык. Маяковский произвёл на меня огромное впечатление, как великий поэт совершенно нового направления, но я тогда был ещё мало с ним знаком.

В 1936 году, в разгар антифашистской борьбы, я снова обратился к советской литературе, и она стала для меня великим источником вдохновения. К этому времени я занялся прозой, и меня больше интересовал советский роман. Но я вновь попытался понять то огромное, что было сделано в поэзии Маяковским.

По-настоящему сосредоточить внимание на советской поэзии мне удалось только в конце антифашистской войны. Ограниченный слабым знанием русского языка, я, однако, прочёл произведения ряда советских поэтов, прибегая к помощи друзей, которые знали язык лучше меня. В 1954 году, после трёхмесячного пребывания в СССР, я перевёл и внимательно прочёл довольно большое число произведений советских поэтов.

Вернувшись в Англию, я начал работать над сборником, который был опубликован в 1956 году и был первой (и пока что единственной) попыткой дать более или менее полную картину советской поэзии в её развитии. Сейчас я закончил вторую, более сжатую антологию, которая появится в этом году.

Комментариев нет    читать далее

Владимир Алексеевич Смоленский (1901-1961)

Поэт, участник Белого движения, Смоленский покинул Россию с армией Врангеля в ноябре 1920 года. Два года провёл в Тунисе, а с 1923-го жил в Париже, стал членом Союза молодых поэтов и писателей (с 1925 года), участником литературно объединения «Перекрёсток» (с 1928 года). Вместе с Ю. Одарченко редактировал альманах «Орион» (1947). В качестве критика выступал в сборниках Союза поэтов, в «Мече», а более всего, уже после войны, в журнале «Возрождение».

О КРИЗИСЕ И ПОЭЗИИ

Кризис поэзии… — тема сейчас очень «модная». Ей посвящают статьи в журналах, обсуждают её на литературных собраниях, смакуют в литературных салонах. Тема не только модная, но и лёгкая, потому что вся она от усталости, от творческого бессилия, от желания ни за что не отвечать. А подтверждается она фактами очевидными, как бы лежащими под руками, — машинная цивилизация, малый тираж книг, слишком большое количество бесцветных, не плохих, и не хороших, стихов. Можно даже сделать небольшое исследование и доказать, как дважды два четыре, что по некоторым историко-литературным законам (как будто бы такие законы существуют) сейчас время расцвета прозы или «человеческого документа», или что теперь утерян стиль, или что старые ритмы стёрлись и что нужно их
сломать или выдумать новые (как будто поэт может выбирать ритм, всегда ему данный извне (с неба), или как будто ритм можно сломать, если он не сломается от внутреннего напряжения сам). Можно, приблизительно, докопаться до корней кризиса — эпоха Ренессанса, или эпоха романтизма, или где-нибудь совсем близко. Можно даже, приблизительно, указать, когда этот кризис кончится, через десять лет или через сто, — и то и другое будет одинаково убедительно. Поэзия уходит или ушла из мира. Поэзия спит. — Предлагается и нам уснуть.

С одной стороны, может быть даже и хорошо, что «кризис поэзии» существует и что сторонники или углубители кризиса торжествуют по всему фронту. В конечном счёте что же можно им возразить? Конечно, никакого тиража, почти никакого отзвука, как будто бы никакого влияния на судьбы мира— ни денег, ни уважения— как сказал мне недавно один поэт. Может быть, «кризис» хорош потому, что сделает он отбор, оттолкнёт и уничтожит стихотворцев («К чему писать? — никто не покупает. Вот, может быть, прозу…»), отвлечёт праздное внимание, освободит место от зря толкающихся, очистит воздух. Но, может быть, и злое дело делается, потому что соблазняют «малых сих», отнимают волю, силы, надежду. Не за сильных страшно, а за слабых, которые могли бы стать сильными.

Комментариев нет    читать далее

Анкета Дня поэзии:

Нам отвечают: Л. Аннинский, В. Гусев, Е. Ермилова, В. Кожинов, Д. Ковалев, С. Лесневский, А. Михайлов, И. Мотяшов, Е. Осетров, Д. Стариков, А. Тарковский, А. Яшин.

Д. Стариков

Передо мной три стихотворения трёх советских поэтов. Посвящены они в общем одной и той же теме, и на вопрос, заданный редколлегией «Дня поэзии», я не нахожу сейчас ответа более разительного, чем эти три стихотворения, соотнесённые друг с другом.

В первом поэт с начального стиха заявляет свою внешнюю непричастность сельскому укладу жизни и быта. В соответствии с «заданием» всего стихотворения его «лирический герой» неуклюже и отчуждённо называет поначалу избу, в которой заночевал, «деревянным домом»; слово «изба» скажется им лишь потом, лишь когда мы уже узнаем и почувствуем в герое стихотворения пришельца на село.

Мне, городскому жителю, чудно
проснуться ночью в деревянном доме
…………………………………………….
И, как речам совсем иного мира,
внимать тревожным шорохам в ночи.

«Ветер, шарящий в соломе», «жесткое рядно» под рукой, «мерцающий в печи» огонь и самая эта печь, «белеющая сиро», — всё странно, всё непривычно здесь горожанину, и ему скорее пришлось оказаться в этой обстановке, нежели довелось.

(Мы, между прочим, далеко не все и не всегда чувствуем подобные различия в словах, какими повседневно пользуемся, — это тоже к вопросу о народности…)

Но что мне удивительней всего —
вдруг ощутить неясно меж собою
и этой незнакомою избою
забытое, щемящее родство.
Как будто бы какая-то беда
меня гнетёт — и мнится виновато,
что я здесь жил и чувствовал когда-то,
запамятовал только вот — когда…

Комментариев нет    читать далее