Пабло Неруда

Поэзия бывает разной не только в разные эпохи. Даже в творчестве одного и того же поэта она часто бывает различной. Она может иметь свои солнечные дни и дождливые месяцы. Случается, ей выпадают вечерние часы, которые темнее ночи.

Моя поэзия становится иной в каждой стране, даже на каждой станции, которая лежит на моём пути…

Эти стихи я посвящаю моим друзьям и братьям — советским поэтам.

Ваша страна дала мне новые силы и новые просторы. И я приветствую вас с радостью.

Внуково, аэропорт. 16 мая 1960 г.

БОЛЬШАЯ СКАТЕРТЬ

Когда приглашали к столу,
бросались вперёд тираны
с кокотками очередными,
и зрелище было роскошно:
неслись толстогрудые осы,
где-то за ними тигры,
бледные, невезучие.

Свой ломоть печального хлеба
съедал крестьянин на поле,
он был один, вечерело,
вокруг колосилась пшеница,
но больше не было хлеба,
и ел он его сурово,
глядел на него сурово.

В синий час дневного обеда,
когда есть время и мясо,
поэт оставляет лиру,
берётся за нож и вилку
и ставит бокал на стол;
а рыбки собираются
у малого моря супа.
Картошка, пылая, врывается
с протестом в беседу масла.
На углях ягнёнок, как в золоте,
и благоухает лук.

Печально обедать во фраке,
всё равно что обедать в гробу;
но обедать в монастырях —
всё равно что есть под землёй.
Очень горько есть в одиночестве,
но не есть — это мрачно, как смерть,
это как пустота с шипами,
как цепь рыболовных крючков,—
они впиваются в сердце,
пригвождая тебя изнутри.

Голод похож на клещи,
на укусы крабов и раков,
он жжёт и жжёт без огня:
голод — холодный пожар.
Так сядем скорее обедать
со всеми, кто не обедал,
расстелем широкие скатерти,
поставим соль всех морей,
создадим планетарные булочные;
на столах — клубника в снегу,
и блюдо — размером с луну,
и этим все пообедаем.

Сейчас я прошу одного —
справедливости в деле обеда.

Комментариев нет    читать далее

Александр Яшин

НАХОДКА

Бухта Находка.
Зелёный туман.
Берег местами дикий.
Бухта…
И всё-таки океан,
И даже Великий.

Перед рассветом прилив у ног.
Дня зарожденье мудро:
Первый проблеск,
Первый намёк,
Но это уже утро.

Город возник из планов и смет,
Как он волнующе молод! —
Десять каких-то неполных лет,
Но это уже город.

Краны, как вышки, и корабли.
В скалах слои косые…
Мы — на краю,
У начала земли,
Но это уже Россия!

Комментариев нет    читать далее

Николай Майоров (1919 - 1942)

АВГУСТ

Я полюбил весомые слова,
просторный август, бабочку на раме
и сон в саду, где падает трава
к моим ногам неровными рядами.

Лежать в траве желтеющей у вишен,
у низких яблонь, где-то у воды,
смотреть в листву прозрачную
и слышать,
как рядом глухо падают плоды.
Не потому ль, что тени не хватало,
казалось мне, вселенная мала?
Движения замедленны и вялы,
во рту иссохло. Губы как зола.
Куда девать сгорающее тело?
Ближайший омут светел и глубок.
Пока трава на солнце не сгорела,
войти в него всем телом до предела
и ощутить подошвами песок!
И в первый раз почувствовать так близко
прохладное спасительное дно —
вот так, храня стремление одно,
вползают в землю щупальцами корни,
питая щедро алчные плоды
(а жизнь идёт!),— всё глубже и упорней
стремление пробиться до воды,
до тех границ соседнего оврага,
где в изобилье, с запахами вин,
как древний сок, живительная влага
ключами бьёт из почвенных глубин.
Полдневный зной под яблонями тает
на сизых листьях тёплой лебеды.
И слышу я, как мир произрастает
из первозданной матери — воды.

* * *

Когда умру, ты отошли
письмо моей последней тётке,
зипун нестираный, обмотки
и горсть той северной земли,
в которой я усну навеки,
метаясь, жертвуя, любя
всё то, что в каждом человеке
напоминало мне тебя.
Ну, а пока мы не в уроне
и оба молоды пока,
ты протяни мне на ладони
горсть самосада-табака.

1937

Цитируется по: “День Поэзии. 1960″, Советский писатель, Москва, 1960.

Комментариев нет    читать далее

Александр Гатов

О ЕСЕНИНЕ

«Серёжа Есенин» — так говорили многие из тех, для кого он никогда не был «Серёжей». Сам Есенин очень неодобрительно относился к подобным панибратским о нём упоминаниям.

Для меня, несмотря на наши дружеские отношения, он был Сергеем Александровичем.

Начало нашего знакомства относится к 1920 году. Тогда я жил в Харькове. Есенин несколько раз бывал в Харькове в 1920—1921 годах, а я часто приезжал в Москву. Мне довелось выступать с Есениным в Харькове и в Москве. Нечего говорить, что успех распределялся неравномерно…

Как читал свои стихи Есенин? Я бы сказал — упоённо, горячо и страстно, как исповедь сердца. Особенно мне запомнилась сцена из «Пугачёва», в то время ещё не опубликованного,— сцена «Уральский каторжник», в которой Хлопуша является в стан Пугачева. Лейтмотив его монолога: «Я хочу видеть этого человека». Есенин перевоплощался в Хлопушу, как самый замечательный актёр; в его голосе были страсть, надрыв, горечь, непреодолимое влечение; Хлопуша, казалось, действительно рвался из рук, пославших его убить вождя восстания, он с любовью тянулся к Пугачёву. Нет, никакие силы уже не оторвут Хлопушу от Пугачёва, от революции… Я долго находился под впечатлением чтения Есенина.

Как воспринимал Есенин чужие стихи? Настороженно. И как-то расцветал, когда стихи казались ему удачными; он просил их повторить и сам произносил понравившиеся строки. В высокой степени он ощущал свежее дыхание в стихах. Но мне приходилось слышать, как Есенин, увидев в печати сухие, казённые произведения, сопровождал свою резкую оценку солёным словом в адрес редактора. Есенину было далеко не безразлично, на каком уровне будет находиться русская поэзия. Он ратовал за всё талантливое, новаторское, индивидуальное. Серость в стихах казалась ему оскорблением русской поэзии. Особенно бранной кличкой в устах Есенина было «эпигон», безразлично — есенинский или эпигон символистов. Это, между прочим, стоит запомнить некоторым молодым поэтам, не застрахованным от подражания Есенину.

Комментариев нет    читать далее

Николай Рыленков (1909 - 1969)

ДУМАЯ О МАТЕРИ

Думая о матери, я иногда вижу её теперь
в дни семейных торжеств и праздников
той урядливой, домовитой хозяйкой,
которая, принимая степенных гостей,
всё примечающих и всё запоминающих в доме,
умела сказать каждому самое нужное слово.

Вижу я её также в дни сенокоса и жатвы,
на лугу и в поле,
где, такая нарядная и загорелая,
овеянная запахами трав и хлебов,
она мимоходом ласкала меня,
ловко подбрасывая то на копну, то на только что навитый воз
и награждая хорошими шлепками, если я цеплялся за её подол.

Но чаще всего я вижу её совсем другую:
притихшую, измождённую долгой болезнью,
с лицом, на котором остались только глаза,
большие, тёмные, глубокие глаза,
смотревшие куда-то далеко-далеко.

Была ранняя осень, убирали яровое,
но мать никуда не отпускала меня от себя,
и я весь день сидел у её изголовья
в пропахшей лекарствами избе,
читая вслух рассказы из букваря.

Но в то, запомнившееся мне навсегда, утро,
налитое светом, словно спелое антоновское яблоко,
она вдруг сказала, что ей стало немножко лучше
и что я могу пойти с приятелями в поле
либо поехать на луга,
где теперь пасли коней и жгли весёлые костры.

Я не мог скрыть своей радости.
Ведь я уже так давно не бегал с ребятами,
не ездил верхом,
не сидел у потрескивающего костра,
не ел печёной картошки с салом.

Комментариев нет    читать далее