» Дмитрий Ковалёв (1915 – 1977). Из дневников разных лет | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.
автор: admin дата: 10th April, 2009 раздел: Из записных книжек

Дмитрий Ковалев (1915-1977)

ИЗ ДНЕВНИКОВ РАЗНЫХ ЛЕТ

Цитируется по: День поэзии. 1987. Москва: Сборник. -М.: «Советский писатель», 1987, 224 стр.

Личная свобода мысли, не навязанной, а своей, мысли, достигнутой убеждением, на опыте, необходима человеку как воздух, человек на это имеет право, пока он дышит.


Вчера я заметил, что люди (а это я уже давно чувствовал), которые не любили учиться, при всяком удобном случае стараются унизить учителя. Это им приносит удовольствие.


Есть люди, в присутствии которых время начинает мчаться, будто они его подгоняют. Это признак людей, которые нами любимы.


Самое искреннее — это то, что сказано озлобленным, обиженным или влюблённым сердцем.


Как сильно человек любит жить, я чувствовал только тогда, когда собирался в бой. Тогда не хотелось есть. Тогда только хотелось стать незаметным. И никогда не хотелось верить, что меня убьют. А это, говорят, хорошее чувство.


Когда подводники возвращаются на базу, выбравшись из лап смерти, они необычайно задушевны.


На днях бродил по скалам, откуда видна даль мрачного Баренцева моря. Подумалось: многие уже оттуда не придут и гибель их останется тайной.


Тема для стихов:
Койка Васи Облицова. На тумбочке — пришедшее ему письмо.
— А где Вася?
— Вася? В Баренцевом море остался.


После войны будут веселиться безумно, бешено, рыдая. Я это понимаю: все истосковались по жизни, всем надоели смерть, голод, кровь и непосильное напряжение.


Вчера присутствовал на открытии памятника подводникам, оставшимся в глубинах Баренцева и других северных морей.

Памятник скверный. Скульптор схалтурил и ещё пренахально выпирался вперёд, к командующему флотом. Ни скромности, ни совести.

Светило солнце, и шёл дождик. Двор был расцвечен флагами. Военный обряд! Все стояли на дожде в парадной форме. Изрядно прозябли. У меня ходил мороз по телу от траурного марша Шопена.


Я не видел отрочества. Не насладился юностью. Наконец, молодость прошла в нужде, в тесном сапоге жизни, у событий, но не действующим в них лицом. Ведь даже в два этих несчастных похода я ходил вроде пассажира. Где мой желанный солнечный берег?


До сих пор я не знал, что могут быть так разрушены города. Сплошные пустыри. И среди бурьянов, полыни — тротуары. Редко увидишь прохожего. Городские девушки ходят по центральным улицам Гомеля босиком.


Эстрада развращает вкусы, потакает низменным чувствам зрителя, чтобы легко заслужить бурные аплодисменты, а моряки любят аплодировать.


Вчера снова собирали деньги на памятник погибшим в боях североморцам. Признаюсь, я жалел денег на это мероприятие. Жалел потому, что один памятник уже сделан и похож он скорее на карикатуру подводника, чем на образ героя. Каменный истукан.


Уж так опостылели эти бездушные литературные слёзы, что даже хочется изобразить мать, встречающую сына с фронта, плачущей не напоказ, а украдкой: когда сын уснул, она дала волю слезам.


Секрет равнодушия читающей публики к нынешней газетной поэзии в том, что поэты говорят в стихах не о том, как стучит сердце солдата на войне, а о том, как стучит пулемёт.


Вот я пишу очерк о Сибири. А ведь самое характерное для нашего времени не могу сказать. Меня будут корить читатели, может, даже ненавидеть, а что я могу сделать? И когда это можно будет сказать, что видишь, чувствуешь и знаешь? И когда правду не будут считать преступлением, не будут её, как контрреволюции, бояться?


Сегодня видел: хоронили мальчика лет пяти-шести. Маленький гроб. Холодное вечернее солнце на трубах. Ветер трепал вязаную белую скатерть, которой была покрыта крышка. Её нес мальчик-подросток. Жалко жизни, уходящей так рано.

Вспомнил, как хоронили Колычева Павла Федоровича, бывшего секретаря Кореневского райкома партии, тихого, скромного и до щепетильности честного, по словам людей. Умер он на возу дров по дороге из лесу. Отпросился из партийной школы, где он учился, помочь семье.

Был дождливый хмурый день. Гроб стоял в рабочем клубе, а за стеной ухал гидравлический молот — так, что всё содрогалось. Процессия, венки, речи, а дома ни гроша на поминки.


Сегодня долго думал о той смелости, проявлять которую падко большинство, когда станет известно, что это требуется официально. И странно: вдруг молчальники, трусы, подхалимы и угодники начинают так смело рассуждать о данном вопросе. А где же вы были раньше? Боролись против той смелости, которую сейчас проявляете, как против крамолы.


Возвращаясь в воскресенье утром от Овечкина, я долго смотрел с моста в Сейм. Вода стала настолько прозрачной, что и в пасмурный день дно реки видно чуть ли не во всю ширину. И так пустынно оно. Ни рыбинки.

А ведь так бывает и в человеке: словно вымерли все мысли. Но стоит проснуться сердцу, как неизвестно откуда что берётся, как в той речке, когда парит перед грозой, вдруг вся вода начинает кишеть рыбой.


Огонь светильника потухает от излишнего жира, налитого в плошку.


Неживой язык понимаем, а живой разучились понимать.


Вчера похоронили Васю Кулемина. И намного стало ощутимее одиночество среди нас. И как не бережём мы друг друга. Да он, видимо, чувствовал: последние стихи его — это само откровение, прозрение души. Очень русские, очень родные.


Как хорошо видно, крупный или некрупный человек, когда он окажется (закономерно или по воле случая) на гребне славы.


Беречь бы народное, как своё, радеть бы о нём так же. Вот это и был бы коммунизм. Я не стыжусь этих азбучных истин. Они для меня необходимы. И самое сложное, самое новое без них выразить нельзя.


Я раньше думал, что отсутствие духовных интересов, элементарность и мизерность их — это всё от бедности. Но, оказывается, и от богатства, благополучия, когда нет предела этой жажде.


Люди живут трудно, а мы — трубно.


Ночью набросал два стихотворения, не заметил, как наступило утро. После короткого и беспокойного сна снова работал над ними. Образ времени, моего дня,— чтобы он был не на один день,— вот я чего до потери покоя хочу в моей новой книге «Ветреный день», над которой сейчас работаю.


20 января обсудили на объединении московских поэтов мою новую книжку «Ветреный день». Очень нужен был посторонний смыслящий и чувствующий глаз. Нужно было, чтобы свежий ветер проветрил бы мозги, сдул ту осёдлость и благополучность, что волей-неволей появляется, когда сам начинаешь не замечать, что снижаешься.


И всё-таки профанация это — разные поэтические кафе. Вчера читал стихи на Центральном телеграфе — свой «Огонёк» затеяли, с кофе и закусками. Люди жуют, а ты читаешь. Мерзко на душе после такого чтения. Обывательское представление о поэзии — поэзия-отдых.


Стреляные воробьи соловьями не станут. Эзоповский язык сегодня дик, но не случаен. Не случайно и басен плодится видимо-невидимо.


Что всегда удивляет меня, так это то, что о заграничном пишут охотнее и лучше, искреннее эти уже немолодые люди. О бое быков ярко, с чувством, в красках, а о своём мелко, вяло. А я в таких случаях читать не смею, а если и читаю, так не лучшее и мёртвым голосом. Кажется мне, что я хуже всех пишу.


Каждое утро, встав рано, ухожу в поле, думаю, записываю мысли, обрывочные и разные, рву цветы, узнаю их — все это для меня самый лучший вид отдыха, наедине со всем миром, с людьми, с землёй, с природой, вселенной, прошлым и будущим.


Запрофессионаленной поэзии не терплю. Ремесло убивает в ней дух Поэзии, дух наития, наивности гения, его детскости первооткрывания, незабываемости, первости того, что каждый раз впервые и неповторимо.


Каждое стихотворение Лермонтова тихо, будто оно у него уже последнее, и единственно — все, что у него было, весь мир своего духа он вложил в него…


Настоящее как временное переживаем. Всё только бы как-либо перебиться, пережить его, а там… А куда спешим?..


Вспомнилось, как на электроламповом заводе при обсуждении моей книги горячо бросилась в защиту моей молодости одна девушка против другой, которая сказала, что в отличие от стихов Блынского в стихах Ковалёва чувствуется уже возраст. Подумалось: а ведь это читатели так ревниво защищают молодость поэзии вообще, так хотят, чтобы она не старилась вместе с нами, поэтами. Если бы это только от нас самих зависело, от нашего желания… По мысли поэзия должна быть и младенческой, и умудрённой годами опыта жизни. В молодости, в старости ли.


Были у Исаковских. Михаил Васильевич рассказывал, как он в детстве заработал пятак и купил на него селёдку. Нёс её голыми руками незавёрнутую — в стужу, а когда руки окоченели, понёс в зубах. Донёс и расплакался. Радость слезами обернулась. Чем-чем, а горем поделиться можем, есть оно у каждого. Счастьем как-то меньше делимся, даже тогда, когда уже на столе и вина заграничные и яства немужицкие.


В наш Дом литераторов еду послушать о человеке, который вышел в космос, получив телеграмму от человека с острова Шикотан, которому на краю земли не хотят помочь местные начальники, хоть и обещали мне, когда я просил за него.


Надо бы о мягком прилунении лунника в «Огонек» написать, а я всю ночь почему-то бредил Якутией. То ли что был в Боткинской вчера у Сени Данилова (второй инфаркт), и он тревожит меня…


Встать и сказать, что думаешь (казалось бы, чего проще), бывает не меньше надо отваги, чем встать под пулями и повести в атаку.


В сентябре увиделся в Доме литераторов с Василием Фёдоровым. Каждый раз чувствую в нём глубокое, близкое. Сказал мне, что и меня втайне беспокоит давно: что мы слишком даже обдуманны, а надо врываться, не оглядываясь.


Журналы отвергают мою гражданскую остроту и, чтобы утешить меня, просят лирики.
Плохо, когда один всех переводит, и плохо, когда все одного переводят. С целью: компания, дружба, политика, по договору, по заказу.


Выступал на пленуме творческих комиссий. Любовь к земле сейчас устарела, как соха, но она же необходима, как новейший трактор.


Пишут нынче в стихах о крупном, большом, а получается мелко, А предшественники писали о маленьком («Колокольчики мои, цветики степные» или «Вчера я растворил темницу») — получается крупно. Потому что душа, её большой и глубокий мир в этом, талант…


Веду семинар. Белорусы, латыши, один русский, один якут, один горноалтаец. Всего десять человек.


Вчера наговорился по телефону с М. В. Исаковским. Звонил секретарь Костромского обкома Архипов Борис Семёнович, говорил, что прочитал мою книгу стихов и они ему понравились.

/Публикация А. А. Ковалевой/

Метки: ,

Оставить комментарий

Comments Protected by WP-SpamShield Spam Filter