» Эльдар Александрович Рязанов. Внутренний монолог (Начало) | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.
автор: admin дата: 10th November, 2009 раздел: Стихотворения

Эльдар Рязанов

* * *

В мои годы сердечная лирика?
Ничего нет смешней и опасней.
Лучше с тонкой улыбкой сатирика
сочинять ядовитые басни.
Не давать над собой насмехаться,
тайники схоронить в неизвестность
и о чувствах своих отмолчаться,
понимая всю их неуместность…
Иль, вернее сказать, запоздалость,
потому что всему свои даты…
Но идёт в наступленье усталость,
и все ближе и горше утраты.

* * *

Я в мир вбежал легко и без тревоги…
Секундных стрелок ноги, семеня,
за мной гнались по жизненной дороге,
да где там!— не могли догнать меня.

Не уступал минутам длинноногим,
на равных с ними долго я бежал…
Но сбил ступни о камни и пороги
и фору, что имел, не удержал.

Вокруг летают странные тарелки… …
Из прошлого смотрю на них в бреду.
Меня обходят часовые стрелки, —
так тяжело сегодня я иду.

* * *

Лесная речка вьётся средь деревьев…
Там, где мелеет, убыстряет ход.
Река несёт печальные потери,
но неизменно движется вперёд.

      В неё спускают всякие отбросы,
      живую душу глушит динамит.
      Она лишь плачет и покорно сносит
      огромность угнетений и обид.

Петляет, изгибается, виляет,
в препятствие уткнётся — обойдёт.
Но на реку ничто не повлияет,
она обратно, вспять, не потечёт.

      Встречая на своём пути плотину,
      речушка разливается окрест,
      так в правоте своей неукротима,
      как будто она Лена или Днестр.

Иные реки катятся в болото,
иные испускают злую вонь…
В живой реке — пленительные ноты,
живой воды живительный огонь…

      Опять прокол, падение, осечка…
      Растёт утрат необратимый счёт.
      Ты должен быть, как та простая речка,
      что знает своё дело и течёт.

* * *

Как хорошо порою заболеть,—
чтоб бег прервать — единственное средство.
Под одеяло тёплое залезть
и вспомнить, как болел когда-то в детстве.
Там за окном зима — весь мир замёрз…
Пьёшь с горькой миной сладкую микстуру
и на тревожный матери вопрос
чуть прибавляешь ты температуру.
Высовываешь белый свой язык,
«а» говоришь, распахивая горло,
и взглядом, отрешённым от живых,
даёшь понять,— мол, руки смерть простёрла.
Как сладостно себя до слёз жалеть,
в мечтах готовить жуткие сюрпризы:
взять и назло всем близким умереть,
чтоб больше не ругали за капризы.
Вообразить — кладут тебя во гроб,
мать вся в слезах, дружки полны смиренья.
И бьёт по телу россыпью озноб,
как предвкушенье будущих крушений.
Дней через пять, к несчастью, ты здоров…
Укутали и вывели на солнце,
и ты забыл обиды, докторов…
А мысль о смерти спит на дне колодца.

* * *

Я не то чтобы тоскую…
Возьму в руки карандаш…
Как сумею, нарисую
скромный, простенький пейзаж:

дождь, летящий снизу в небо,
солнца ярко-чёрный свет,
на кровавом жарком снеге
твой прозрачный силуэт.

От луны в потоке кружев
льётся синенький мотив,
и бездонный смелый ужас
смотрит в белый негатив.

А там дождь, летящий в небо,
траурный и горький свет,
тень огромная на снеге
от того, чего и нет.

* * *

Меж датами рожденья и кончины
(а перед ними наши имена)
стоит тире, черта, стоит знак «минус»,
а в этом знаке жизнь заключена.

В ту чёрточку вместилось всё, что было…
А было всё! И всё сошло, как снег.
Исчезло, растворилось и погибло,
чем был похож и не похож на всех.

Погибло всё моё! И безвозвратно.
Моя любовь, и боль, и маета.
Всё это не воротится обратно,
лишь будет между датами черта.

* * *

На пристани начертано:
«Не приставать, не чалиться!»
А волны ударяются о сваи, о причал…
Когда на сердце ветрено,
то незачем печалиться…
Нам пароход простуженный прощально прокричал.

На волнах мы качаемся
под проливными грозами —
ведь мы с тобой, катаемся на лодке надувной.
Зонтом мы укрываемся,
а дождь сечёт, нас розгами,
и подгоняет лодочку ветрило продувной.

Несёт нас мимо пристани,
старинной и заброшенной,
но молчаливо помнящей далёкие года,
когда с лихими свистами,
толкаясь по-хорошему,
к ней прижимались белые, холёные суда.

Начертано на пристани:
«Не приставать, не чалиться!»
А, в общем, очень хочется куда-нибудь пристать…
Пусть будет, что предписано,
Пусть будет всё нечаянно,
нам вместе так естественно, как свойственно дышать.

Мы в белой будке скроемся,
с тобой от ливня спрячемся…
Асфальт здесь обрывается; здесь прежде был паром.
Нет никого тут, кроме нас…
Дыхание горячее…
И ветер надрывается от счастья за окном.

На пирсе намалёвано:
«Не приставать, не чалиться!»
А в будке у паромщика нам, взломщикам, приют.
Здесь дело полюбовное,
Всё кружится, качается…
И к нам, как к этой пристани, пускай не пристают.

ВЕТЕР

Было тихо в белом свете, —
свет был белым от зимы…
Вдруг примчался шалый ветер —
устроитель кутерьмы.
Впереди неслась позёмка
хулиганскою ордой,
а за нею ветер звонкий,
крепкий, смелый, молодой.
Ветер был озорником —
рвался нагло в каждый дом…
Он в лицо плевался колко,
он раздел от снега ёлки,
молотил метелью в окна
так, что дом стонал и охал.
Ветер был самоуверен —
дул в разнузданной манере.
Он вломился, как налётчик,
оборвал все провода.
В коридоре умёр счетчик,
в кране кончилась вода.
Электричества нет в избах,
мы не смотрим телевизор,
мы живём теперь при свечке,
раздуваем жар у печки.
Ветер, груб и неумерен,
выл в разнузданной манере.
Налепил кривых сугробов,
ни проехать, ни пройти,
на нехоженых дорогах —
ни тропинки, ни пути.
Издавая хамский посвист,
скорый ветер отбыл в гости
то ль на север, то ль на юг…
А потом вернулся вдруг!
Мы и охнуть не успели,
снова заскрипели ели.
Ветер продлевал бесчинства
и чинил большие свинства,
сыпал манкою из снега
так, что потемнело небо,
вздыбил саван-покрывало,
буря гикала, плясала,
ветер гадко хохотал…
Наконец и он устал.
Иль дебоша устыдился,—
лёг в лесу, угомонился…
Тихо обо всем подумал.
Взял и на рассвете умер.
Снова тихо в белом свете.
Только жаль, что умер ветер.

* * *

Как будто вытекла вся кровь,
глаз не открыть — набрякли веки…
Но звать не надо докторов —
усталость это в человеке.

А за окном трухлявый дождь…
И пугало на огороде
разводит руки… Не поймёшь,
во мне ль так худо иль в природе.

Тоскуют на ветвях навзрыд
грачами брошенные гнёзда…
Но слышен в небе птичий крик:
— Вернёмся рано или поздно!

Хочу хандру преодолеть.
Надеюсь, что преодолею.
А ну-ка, смерть! Не сметь! Не сметь!
Не сметь садиться мне на шею.

* * *

Как тебе я, милый, рад,
Мот, кутила, листопад,
ты — транжира, расточитель,
разбазарил, что имел.
Мой мучитель и учитель,
что ты держишь на уме?

Разноцветные банкноты
тихо по миру летят,
а деревья, как банкроты,
изумлённые торчат.
Жизнь — безжалостная штука,
сложенная из утрат…
Ты прощаешься без звука,
друг мой, брат мой, листопад.
Отдаёшь родные листья,—
ты — образчик бескорыстья.

Успокой мою натуру,
ибо нет пути назад…
Разноцветные купюры
под ногами шелестят…
Осень любящий бездельник,
я гуляю наугад,
и в садах костры из денег
в небо струйками дымят.
Как тебе я, милый, рад,
листопад мой, друг и брат.

* * *

На могучей реке, полновластной,
с неустанным теченьем воды,
жили бакены — белый и красный,
охраняя суда от беды.

Корабли шли и ходко, и смело,
хоть порой и коварна река,
так как бакены — красный и белый —
путь показывали издалека.

Ночь спустилась, сгустилась опасность,—
берегов не видать у реки,
но два бакена — белый и красный —
зажигают огни-маяки.

Их огни одинаково разны,
и, как только пройдёт пароход,
подмигнёт другу белому красный,
белый красному другу моргнёт.

Что с того, что один из них белый,
а другой в красный выкрашен цвет:
половинки единого целого,
в них различия, в сущности, нет.

Оба служат в одном пароходстве,
оба — бакены, оба — равны.
Не ищите, пожалуйста, сходства
с биографией нашей страны.

БЕССОННИЦА

Слышно: шебуршат под полом мыши,
сквозь окно сочится лунный свет…
Плюхнулся на землю с ёлки снег,
от мороза дом кряхтит и дышит…
Скоро рассветёт, а сна как нет.
Извертелся за ночь на подушке,
простыни в жгуты перекрутил,
а потом всё вновь перестелил
и лежал недвижный и послушный,
огорчаясь ссорами светил.
Всё не спал и видел хаотичный
о себе самом престранный фильм:
я герой в нём, но герой в кавычках…
Нету сил послать к чертям привычки,—
взять и отмочить нежданный финт.
Вот летаю с кем-то до рассвета…
Вижу, что безделье мне к лицу…
Вот целую руку подлецу…
Скачет фильм по рваному сюжету…
Жаль, что к несчастливому концу.
Проскрипела за окном берёза,
на полу сместился синий блик…
В пустоте безмолвен горький крик
и шумят задушенные слёзы…
Это, видно, сон меня настиг.

* * *

Всё тороплюсь, спешу, лечу я,
всегда я в беге нахожусь,
нехваткой времени врачуя
во мне таящуюся грусть.

И всё ж не вижу в этом смысла –
жить, время вечно теребя.
Куда бы я ни торопился,
я убегаю от себя.

Ищу я новые занятья,
гоню карьером свою жизнь,
Хочу её совсем загнать я…
Да от себя не убежишь!

ДЕТСКИЙ РИСУНОК

Речку знобит от холода,
вздулась гусиной кожей,
серым дождём исколота,
не может унять дрожи.

В лодке парочка мокнет,
может, у них рыбалка…
Свет зажигается в окнах,
этих промокших жалко.

Возникли на лике речки
от корабля морщины…
Дым из трубы свил колечки,
корабль проехал мимо.

Речка уставилась в небо,
небо упало в реку…
Хоть кто слово сказал мне бы,
чудику-человеку.

* * *

Сумерки — такое время суток,—
краткая меж днём и ночью грань,
маленький, но ёмкий промежуток,
когда разум грустен, нежен, чуток
и приходит тьма, куда ни глянь.

Сумерки — такое время года,—
дождь долдонит, радость замерла,
и, как обнажённый нерв, природа
жаждет белоснежного прихода,
ждёт, когда укроет всё зима.

Сумерки — такое время века, —
неохота поднимать глаза…
Там эпоха тащится калекой,
человек боится человека
и, что было можно, всё нельзя.

Сумерки — такое время жизни,
что заёмным греешься огнём,
но добреешь к людям и Отчизне…
При сплошной вокруг дороговизне
сам ты дешевеешь с каждым днём.

Сумерки — такое время суток,
между жизнью и кончиной грань,
маленький, но ёмкий промежуток,
когда взгляд размыт, печален, чуток
и приходит тьма, куда ни глянь.

* * *

Как много дней, что выброшены зря,
дней, что погибли как-то между прочим.
Их надо вычесть из календаря,
и жизнь становится ещё короче.

Был занят бестолковой суетой,
день проскочил — я не увидел друга
и не пожал его руки живой…
Что ж! Этот день я должен сбросить с круга.

А если я за день не вспомнил мать,
не позвонил хоть раз сестре иль брату,
то в оправданье нечего сказать:
тот день пропал! Бесценная растрата!

Я поленился или же устал—
не посмотрел весёлого спектакля,
стихов магических не почитал
и в чём-то обделил себя, не так ли?

А если я кому-то не помог,
не сочинил ни кадра и ни строчки,
то обокрал сегодняшний итог
и сделал жизнь ещё на день короче.

Сложить — так страшно, сколько промотал
на сборищах, где ни тепло, ни жарко…
А главных слов любимой не сказал
и не купил цветов или подарка.

Как много дней, что выброшены зря,
дней, что погибли как-то между прочим.
Их надо вычесть из календаря
и мерить свою жизнь еще короче.

* * *

Когда я просто на тебя смотрю,
то за тебя судьбу благодарю.

Когда твоя рука в моей руке,
то всё плохое где-то вдалеке.

Когда щекой к твоей я прислонюсь,
то ничего на свете не боюсь.

Когда я глажу волосы твои,
то сердце замирает от любви.

Когда гляжу в счастливые глаза,
то на моих от нежности слеза.

Как то, что чувствую, пересказать?
Ты мне жена, сестра, подруга, мать.

Не существует безупречных слов,
что могут передать мою любовь.

И оттого, что рядом ты со мной,
я добрый, я хороший, я живой.

Стих этот старомоден, неказист .
и слишком прост, но искренен и чист,

С улыбкой светлой на тебя смотрю,
и жизнь, что вместе мы, благодарю.

Цитируется по: Эльдар Александрович Рязанов. Внутренний монолог. Стихи. Издательство «Правда». Библиотека «Огонёк». 1988.

Метки: , ,

Оставить комментарий

Comments Protected by WP-SpamShield Spam Filter