» Из записных книжек | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.

Рубрика ‘Из записных книжек’

автор: admin дата: 10th April, 2009 раздел: Из записных книжек

Дмитрий Ковалев (1915-1977)

ИЗ ДНЕВНИКОВ РАЗНЫХ ЛЕТ

Цитируется по: День поэзии. 1987. Москва: Сборник. -М.: «Советский писатель», 1987, 224 стр.

Личная свобода мысли, не навязанной, а своей, мысли, достигнутой убеждением, на опыте, необходима человеку как воздух, человек на это имеет право, пока он дышит.


Вчера я заметил, что люди (а это я уже давно чувствовал), которые не любили учиться, при всяком удобном случае стараются унизить учителя. Это им приносит удовольствие.


Есть люди, в присутствии которых время начинает мчаться, будто они его подгоняют. Это признак людей, которые нами любимы.


Самое искреннее — это то, что сказано озлобленным, обиженным или влюблённым сердцем.


Как сильно человек любит жить, я чувствовал только тогда, когда собирался в бой. Тогда не хотелось есть. Тогда только хотелось стать незаметным. И никогда не хотелось верить, что меня убьют. А это, говорят, хорошее чувство.


Когда подводники возвращаются на базу, выбравшись из лап смерти, они необычайно задушевны.


На днях бродил по скалам, откуда видна даль мрачного Баренцева моря. Подумалось: многие уже оттуда не придут и гибель их останется тайной.


Тема для стихов:
Койка Васи Облицова. На тумбочке — пришедшее ему письмо.
— А где Вася?
— Вася? В Баренцевом море остался.


После войны будут веселиться безумно, бешено, рыдая. Я это понимаю: все истосковались по жизни, всем надоели смерть, голод, кровь и непосильное напряжение.

автор: admin дата: 17th February, 2009 раздел: Из записных книжек, Поэты о поэтах, Советская поэзия

ИЗ АРХИВА Н. 3АБОЛОЦКОГО (1903-1958)

Цитируется по: День поэзии 1971. М., “Советский писатель”, 1971, 224 стр.

Публикуемые записи о работе переводчика относятся к 1954 году.
В бумагах H. 3аболоцкого сохранилась рукопись начатого им в 1936 году перевода первой части грузинского народного сказания «Абессалом u Этери». Перевод «»Кахетинской осени» Симона Чиковани, выполненный в тридцатых годах, в книгах 3аболоцкого не печатался.

3АМЕТКИ ПЕРЕВОДЧИКА

На Западе говорят: стихи непереводимы. Неправда. Нельзя перевести на другой язык версификацию стиха, но душу стиха – то, ради чего стих создан, – можно перевести на любой язык мира, ибо все поэты мира пользуются одним и тем же инструментом разума и сердца.

Пушкин называл переводчиков почтовыми лошадьми просветления. Мы не назовём их скоростными самолётами, но признаем, что они – истинные друзья дружбы народов и делают своё скромное дело успешно и добросовестно.

Не пытайся переводить поэта, которого не любишь и не уважаешь. Неискренняя поэзия изобличает себя раньше, чем думают многие.

На пленуме Союза писателей Грузии один критик негодовал по поводу того, что кто-то из переводчиков грузинский шаири перевёл ямбами. Критик рекомендовал вменить переводчикам в обязанность переводить шаири только хореическим размером. Этот маленький Аракчеев, видимо, полагал, что переводами стихов у нас занимаются отставные унтер-офицеры и фельдфeбели.

Почему мы не переводим силлабические стихи силлабикой? Потому что мы не Симеоны Полоцкие, a наши читатели не похожи на читателей Симеона Полоцкого.

Ригорист в области стиля так же опасен, как безрассудный анархист, который валит в одну кучу обломки всевозможныx стилей и воображает, что творит нечто новое.

Сочиняя шутливый стишок в доме отдыха, я сказал:
– Как жаль, что нет рифмы к слову «начисто».
– Есть, – сказал деятель эстрады, – «качество».
Мы вступаем в мир новых рифм. Но для перевода классиков они не годятся: печать времени лежит и на рифме.

автор: admin дата: 2nd February, 2009 раздел: Из записных книжек, Советская поэзия

Евгений Шадров (Игорь Нерцев).
Вихревые токи (продолжение)

Начало опубликовано здесь

Цитируется по: Метроном Аптекарского острова. 4/2005, Альманах. Санкт-Петербург, Издательство СПбГЭТУ “ЛЭТИ”, 2005.

Красота иконы в том, что сухость рисунка сочетается в ней с сочностью живописи. Это противоречие, без которого не бывает великого искусства. В каждом шедевре обязательно присутствует напряжённость, невыносимость, т. е. какое-то прекрасное противоречие. Если в произведении — одна только прекрасная гармония, оно уже спокойное, холодное, оно уже на полпути к декоративному искусству — от подлинного, к которому принадлежит лишь внешне, по жанру.

Лев Толстой не был счастлив. Несмотря на все муки совести и самоистязание, он не сумел полюбить никого и ничего больше, чем (тайно!) самого себя. Такова судьба всех биологически чрезмерных натур. Непреодолимая любовь к себе. Мы не называем это чувство высоким.

Хорошо сказал Стендаль о Талейране: «Нельзя служить, одновременно думая о благе правящих и управляемых, воображать, что интересы пастуха и интересы баранов совпадают».

Собака уползает умирать в одиночестве, стыдится своей слабости и жалкости, а люди любят размазывать свои несчастья на виду у всех, идут подыхать на площадь.

Объективность и субъективность художника. Бенедикт Лившиц, идеолог футуристов и друг Маяковского, много лет спустя назвал себя профессиональным литературным неудачником. Его огорчало и удивляло, почему он, понимая сложнейшие события, глубоко проникая в мир тончайших человеческих отношений, обладая изысканной наблюдательностью, всё же не смог написать ничего значительного. Он ужасно страдал и честно завидовал. Представляется, причина его неудач в том, что он переоценивал значение объективного знания и недопонимал решающего значения для художника субъективного знания. С его складом ума ему надо было пытаться стать учёным, а не писателем. Всех людей такого типа заедал анализ. Им интереснее анатомировать цветок, чем создавать его. Сущность художника не в гениальной объективности, а в гениальной субъективности. Представим себе три книги: о судьбе крестьянина, кормильца страны; о судьбе учёного, создающего будущее; о судьбе молодой женщины творческой профессии. Если это настоящие книги, то при чтении первой нам будет казаться, что нет ничего значительнее жизни крестьянского рода, а всё остальное — мелко, суетно, производно по отношению к этому — самому коренному, самому главному в жизни. При чтении второй книги судьба и страсть учёного нам будут казаться единственно стоящими, единственно достойными человеческого звания, а все остальные образы жизни покажутся застойными, пошлыми, ленивыми, повторяющими многовековую рутину. И будешь уверен, что только учёные меняют лик земли и наполняют смыслом и движением жизнь человечества, делают её непрерывно изменяющейся. И разве не покажется судьба героини третьей книги самой прекрасной, разве не околдует нас её трагизм и очарование. Редкая, ослепительная вспышка, в каких только и раскрывается величие человеческого духа, вечная красота женственности. Такова сила искусства. Оно заставляет нас верить в субъективные истины (страсти), и тем самым делает нас людьми. А в объективные истины верят машины, это их религия.

автор: admin дата: 27th January, 2009 раздел: Из записных книжек, Советская поэзия

Евгений Шадров (Игорь Нерцев).
Вихревые токи

Цитируется по: Метроном Аптекарского острова. 3/2005, Альманах. Санкт-Петербург, Издательство СПбГЭТУ “ЛЭТИ”, 2005.

Очерк В. М. Шадровой «Уходя, оставить свет…» (см. предыдущий выпуск) познакомил нас с жизнью и творчеством Евгения Михайловича Шадрова (1933—1975), известного в литературном мире как Игорь Нерцев.

В этом выпуске мы, как и обещали, публикуем фрагменты его дневниковых записей. Они велись не от избытка досуга, а на ходу. В калейдоскопе житейских дел спонтанно возникали мысли о чём-то ином; говоря языком кино, ближние планы перебивались дальними. Потому мы и назвали подборку «Вихревые токи».

Удивительно, насколько мысли Евгения Шадрова, высказанные в 60-е годы XX века, актуальны сегодня. Иногда кажется, что сегодня они даже актуальнее, чем в то время. Воистину «поэт в России — больше чем поэт…». Тексты записей приводятся в авторской редакции.
? М. Шадров

ВИХРЕВЫЕ ТОКИ

Не совсем верна идея, будто записи вовсе не нужны, так как действительно важное помнишь и без записей, вещи второстепенные, необязательные естественно забываются. Человек изменяется, и не только в лучшую сторону. В суете дней мы, не замечая (так как процесс забывания предательски растянут во времени), теряем некоторые из завоёванных нами высот. Записи стоят на страже нашего золотого запаса. Надо изредка едва касаться их, и обязательно вспомнишь со стыдом что-то непростительно забытое, а что-нибудь радостно удивит — как совсем чужое открытие.

Темой любого человеческого сюжета является любовь, т. е. история того, как страсть к кому-то или чему-то заставила какого-то человека отречься от своего эгоизма. Позитивно или негативно — но только любовь. Вся трудность воплощения сюжетов состоит в необходимости убедительно показать, заставить поверить в невероятный факт отречения человека от своекорыстных интересов, являющихся физиологической нормой поведения. История любви — это история победы духа над материей или история его поражения.

Идейность искусства — это не хомут, а факел. Хомутом её делают, говоря словами Чухрая, дураки и тупицы, поучаюшие нас от имени партии.

Как травополье привело к развалу сельского хозяйства, несмотря на болтовню, что это передовой советский метод, так же и насилие над замыслами художников приводит к бесплодию искусства. Не существует таких высоких целей, во имя которых искусство могло бы пренебречь своей спецификой, не потеряв своей силы. Надо точно знать, под каким углом затачивать резец, чтобы он резал сталь, а не царапал с визгом ее поверхность. Надо точно знать, под каким углом раскрывать человеческие отношения, чтобы это резало душу, а не царапало с визгом ее поверхность.

Линия интереса в драматургии строится из одних только отклонений от ожидаемого поведения. Как только начинает происходить то, чего мы ожидаем, наш интерес пропадает.