» Из личной переписки | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.

Рубрика ‘Из личной переписки’

автор: admin дата: 13th January, 2010 раздел: Из личной переписки

В. М. Шадрова

ЛИЧНОСТЬ И ВРЕМЯ
(Частная переписка как историко-психологический источник)

Цитируется с разрешения автора статьи по: Метроном Аптекарского острова. 1/2006, Альманах. Санкт-Петербург, Издательство СПбГЭТУ “ЛЭТИ”, 2006.

Одной из особенностей общественного сознания является мифологизация и стереотипизация не только далёкого, но и недавнего прошлого. Значительную роль в формировании мифов и стереотипов играют как средства массовой информации, тиражирующие мнения и высказывания известных людей, так и произведения художественной литературы, кинофильмы и телесериалы (“Россия, которую мы потеряли”, “Сибирский цирюльник”, “Московская сага” и т. п.).

Если учебники истории можно многократно переписывать, “перекраивая” историю сначала вдоль, а потом поперёк, то к архивным документам и частной переписке современников, живших в конкретную эпоху, такие операции неприменимы. Поэтому для понимания определённой исторической эпохи и психологии её людей особую ценность представляет такой пласт документов, как письма, которые отражают время в его страстях и динамике.

Исходным материалом для настоящей статьи послужили письма московской школьницы её другу, жившему в Ленинграде. Начало переписки относится к лету 1949 года, когда они оба перешли из восьмого в девятый класс. И автор писем, и его адресат относятся к тому поколению, которое впоследствии назвали поколением “оттепели”, “шестидесятниками” и которое было одним из самым образованных, творчески одарённых поколений советской интеллигенции.

автор: admin дата: 26th June, 2009 раздел: Из личной переписки

БОРИС ПАСТЕРНАК

ИЗ ПИСЕМ РАЗНЫХ ЛЕТ

Цитируется по: Пастернак Б.Л. Из писем разных лет. Сост. Е.Б. Пастернак. Изд-во ЦК КПСС «Правда». 1990. Библиотека «Огонёк».

В. Я. Брюсову

Петроград, 15/VIII—1922

Дорогой Валерий Яковлевич!

Если бы я попросту и запросто собирался к Вам всё то долгое время, что я мечтал о посещении Вас, ссылка на многочисленные помехи, тому препятствовавшие, не имела бы смысла. Находил же я время, между дел, для встреч с приятелями, для чего хотите, и среди последнего, в первую голову, для мечтаний о настоящей встрече с Вами. Вот эта-то мечта, совсем особенная и сообщила препятствиям характер непреодолимости, которого у них на деле не было. Встреча с Вами должна была по мысли моей и по чувству быть отчётной и исчерпывающей, ей должен был быть посвящён целый день,— в том смысле,— что часу, который бы Вы разрешили мне провести с Вами, не должно было предшествовать ничего отвлекающего и ничто постороннее и озабочивающее за ним не должно было следовать. Таким мыслился мне этот,— гадательный — а теперь уже утраченный день в меру той нешуточно глубокой признательности, вне и без которой я не могу и никогда не смогу сделать ни одного Вам навстречу шага. Вы склоняете к простоте и короткости в обращении,— склонили многих и не таких, как я,— склонился бы к этому и я,— да Вы тут верно не при чём.

Вероятно эта моя признательность глубже хорошей учтивости,—и по-видимому поток этой благодарности, всплывающей при всякой моей мысли о Вас, направлен столько же к Валерию Яковлевичу, столько и к Брюсову, к поэтической силе высокой (по размерам и по степени) заразительности, к родной и, вместе с тем,— старшей стихии, которая сначала — помощью заочной заразительности сложила тебя и как бы вызвала к существованью, затем — тебя заметила и тебя назвала — и — наконец, (как кажется многим) — в деле рук своих и в своём предвиденьи оказалась правой. Если бы я сказал, что я сплошь и целиком — ученик Ваш, что я вышел из Вас,— так, как из Вас вышли Гумилёв, Ходасевич и многие — это было бы лестью, это было бы неправдой.— И это было бы приниженьем той правды, которая меня с Вами связывает, которою я горжусь и которая многим значительнее зависимости от Вас упомянутых.

Если у индивидуальности есть лицо, и если оно — целостно, то в любой из эмоциональных плоскостей этой индивидуальности (любовной, волевой, творческой и пр.) — обязательно имеется другое человеческое лицо, к которому целостность первой восходит как к своему началу, и в присутствии которого лицо индивидуальности,— потрясается, освещается, собирается воедино.

автор: admin дата: 26th June, 2009 раздел: Из личной переписки

БОРИС ПАСТЕРНАК

ИЗ ПИСЕМ РАЗНЫХ ЛЕТ

Цитируется по: Пастернак Б.Л. Из писем разных лет. Сост. Е.Б. Пастернак. Изд-во ЦК КПСС «Правда». 1990. Библиотека «Огонёк».

Ольге Тимофеевне Збарской

< ноябрь 1917>

Милая Ольга Тимофеевна! Ну и спасибо же Вам, без конца и без краю! Скажу кратко и уверенно: как только поулягутся события, жизнь на жизнь станет похожа, и будем мы опять людьми (потому сейчас тут не люди мы) — выйдет большая моя вещь, роман, вчерне почти целиком готовый. Так вот, попадётся он Вам на глаза когда-нибудь, хоть не скоро это, знайте и запомните, что первую часть его подымать помогли мне Вы. Не шучу нисколько. Вы и вообразить себе не можете, как чудесно, насколько в пору и кстати Вы вдруг вспомнили обо мне. Вчера всё вечером вышло. А при этой работе, в напряжении, заметил я, сгораешь чудовищно быстро. Подхожу я к окну, веско так, с думой на неделю, как быть, что-то завтра Бог пошлёт, ночь тёмная, непроглядная, обычная стрельба в вымершем городе— что-нибудь пошлёт непременно, думаю, кого-нибудь, нематериальное что-нибудь, поддержку какую-нибудь, или радость на подтопку, знаете, бывает так. И что же, утром звонят по телефону, длинный разговор о каком-то сборнике, назначаю плату, принимают, о радость! — как Вас звать, очаровательный тенор — так-то и так-то. Раз. А потом брат ко мне является: посылка тебе от Ольги говорят Тимофеевны, если не спутали у Ушковых в конторе.

Нет, не спутали в конторе у Ушковых, – только не сказали ему, чем я заслужил у Вас такую память, щедрую такую и животворящую?! Ах, милая Ольга Тимофеевна, да объясняй я Вам битый час значение совершенного Вами, Вы ведь всё равно вполне не поймёте, что это за богатство, как просто — проницательно, свободно и благородно вышло это у Вас и — пришло ко мне от Вас и от вчерашнего Бога.

Вы не смейтесь, пожалуйста, я ведь сам сумасшедший немного, по-своему суеверен, и вероятно уже стар и дик душой — и год этот — ужасный, и город этот голодный, смертоносный и разрушающийся, не произведший за этот срок ни одной живой пылинки — всё это, взятое вместе, способно лишить толковой речи хоть кого.

Но довольно об этом. Теперь Вы и сами уже уверились, что Вы — ангел. Сегодня как раз Фанни Николаевна уезжает. Страшно хотелось бы послать Вам чего-нибудь хоть отдале-е-е-нно напоминающего о значении Вашей посылки. Но в Москве ничего такого не найдёшь или если есть что, так нет приступу. Вам расскажут побывавшие тут. Что мы одним чудом спасаемся, знайте Вы, одно из его чудесных орудий.

автор: admin дата: 26th June, 2009 раздел: Из личной переписки

БОРИС ПАСТЕРНАК

ИЗ ПИСЕМ РАЗНЫХ ЛЕТ

Цитируется по: Пастернак Б.Л. Из писем разных лет. Сост. Е.Б. Пастернак. Изд-во ЦК КПСС «Правда». 1990. Библиотека «Огонёк».

Родителям

1.

< после 19 июля 1914 >

Наконец-то! Это не упрёк, я знаю, теперь не до писем вам, но когда же, как не теперь так настоятельна и непреодолима потребность в том, чтобы увидеть вас! Произошла молниеносная перестановка явных и тайных симпатий и антипатий. Не говоря о специально-племенных чувствах (sapienti sat)(1), душевное расположение всякого кочегара культуры—а таков прежде всего художник — не нуждалось до сих пор в толковании. И вдруг! История не знает ничего подобного и узурпации Наполеона кажутся капризами, простительными гению в сравнении с этим бесчеловечным разбойничьим актом Германии. Нет, скажи — ты, папа, на милость, что за мерзавцы! Двуличность, с которою они дипломатию за нос водили, речь Вильгельма, обращение с Францией, Люксембург и Бельгия!

И это страна, куда мы теории культуры ездили учиться! Рядом с этими, укладывающимися в строчку, потому что и газеты уже набрали их печатным путём, чувствами — стоячий как кошмар, цельный и непроницаемый хаос.

Поездка Балтрушайтисов (2) — на рассвете, почти бегство. Целый день ливень, тоска, запустение! И это запустение, и эта тоска и прежде всего конечно, это ненастье,— во всякое иное время — столь благодатные для меня. Я не верю своему искусству, если заправляю его в солнечный день: лёгкий жар, с которым это действие всегда так связано, исходит как будто бы все от того же полдня и ты не чувствуешь себя язычком пламени, зажжённого на письменном столе в пасмурный утренник под оползающим, расседающимся небом. Такие дни — дни для лирика.— Эта подробность тоже не последняя светотень в сети частого этого безвременья; А когда я прочёл воззвание Пуришкевича к забвению всякой племенной розни — не выдержал и разрыдался, до того все нервы перетянуты были. Господи, до чего нас измучили! Может быть всё позорно это: Оболенское (3) и вывод отсюда и то, что после приступа этого заныло, взвыло что-то во мне и я без лишних слов, как в собственную свою комнату, прошёл к Ивановым, у них пианино,— но у Веры Константиновны (4) брат офицер в Гродне!! Он не говорит вероятно о настроениях и о культуре и о Европе в эти дни и ещё менее вероятно импровизирует. Но отчего же я остаюсь собою и не краснею? Нет, не шутка вероятно и наше дело и достаточно в нём фатального, которое вдруг оказывается таинственным образом сродни общему фатуму этих дней.

День — как в паутине; время не движется, но капля за каплею высасывается каким-то узлом ненастья, — и подчиняясь этой топкости засасывающего неба, выходишь к вечеру за ворота, за плечами — тургеневская изгородь усадьбы — впереди — свинцовая пустыня, пустыри в слякоти, жнивья, серые, серые, вороньё, комья пара, ни души, и только полный, невыносимо многоверстный кругом очерченный горизонт вокруг тебя— ты — центр его заунывных ветров и центр его усыпительного гипноза и сколько бы ты ни шёл, всё будешь осью его, равномерно перекочёвывающей осью. На горизонте, частые поезда товарные, воинские. И это всё один и тот же поезд или ещё вернее чьё-то повторяющееся без конца причитанье об одном, последнем проползшем поезде, который, может быть, прошёл и вправду, до этого наваждения, до этой мёртвой думы, от которой оторвалась последняя надежда, в последний день, быть может 19-го, когда действительность ещё существовала и выходили ещё из дому, чтобы вернуться затем домой.

автор: admin дата: 26th June, 2009 раздел: Из личной переписки, Русская поэзия

БОРИС ПАСТЕРНАК

ИЗ ПИСЕМ РАЗНЫХ ЛЕТ

Цитируется по: Пастернак Б.Л. Из писем разных лет. Сост. Е.Б. Пастернак. Изд-во ЦК КПСС «Правда». 1990. Библиотека «Огонёк».

Говоря об основах художественного опыта Бориса Пастернака, приходится признать, что большая часть содержащегося в его стихах и прозе была в той или иной мере первоначально высказана им в письмах. Жизненные события, наблюдения и переживания, мысли и образы непосредственно заносятся в очередное письмо, чтобы, иногда через несколько лет, возникнуть в композиционно законченном произведении. Желание известить знакомого человека — естественный двигатель переписки, образцы которой занимают значительное место в духовной жизни прошлых веков. Сказанное в них приобрело общее значение, обогатило и укрепило жизнь, привело к тому, что в многовековой христианской истории общение между смертными стало бессмертным. Именно в этом видел Пастернак крепость и нерасторжимость сознания исторического человека европейской культуры, единомышленника и современника.

Составляя этот небольшой сборник из писем разных лет (1914— 1960), мы хотели ознакомить читателей с его восприятием событий, оставивших глубокий след в истории и его собственной жизни.

Говоря о своём поколении в «Охранной грамоте», Пастернак писал: «Мальчикам близкого мне возраста было по тринадцати лет в девятьсот пятом году и шёл двадцать второй год перед войною. Обе их критические поры совпали с двумя красными числами родной истории. Их детская возмужалость и их призывное совершеннолетие сразу пошли на скрепы переходной эпохи. Наше время по всей толще прошито их нервами и любезно предоставлено ими в пользование старикам и детям».

В 1928—1930 годах, когда писалась «Охранная грамота», Пастернак не мог предполагать, какие испытания ждали впереди этих мальчиков 1905 года, как разметала эти скрепы родная история переходной эпохи, что оставила в наследство их детям.

Критическая пора первой мировой войны застала Пастернака домашним учителем в семействе поэта Балтрушайтиса под Алексином. Картины надвинувшейся катастрофы ярко отражены в письме к родителям. Через много лет он во всём трагизме первого впечатления восстанавливал их в «Охранной грамоте» или «Докторе Живаго».

Далее следует письмо, полное предчувствий конца войны и неизбежности революции. Характеристика кровавых событий революционной осени и голодной Москвы начала военного коммунизма сменяется письмами к старшим писателям (Брюсову, Горькому) о мучительно неплодотворном и искажённом политическим вмешательством творческом опыте 20—30-х годов. В частности интересная деталь времени — проверку перед поездкой Пастернака к родителям в Берлин в 1922 году проводит Троцкий, а Горький в 1930 году вынужден в такой поездке Пастернаку отказать.