» Из личной переписки | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.

Рубрика ‘Из личной переписки’

автор: admin дата: 2nd October, 2008 раздел: Из личной переписки

Марк Максимов. Сестра милосердия
о Веронике Тушновой

Для нас, её братьев и сверстников, по­жалуй, не было более тяжёлых похорон. Мы повидали смерть. И на войне – что уж там и говорить! И – тяжелее – после.

Володе 3амятину мы приносили сок, а он не мог проглотить его с ложечки. Он знал, что умирает. И мы знали. И другие знали, что в его смертельной болезни ви­новата война…

Потом нелепо, возвращаясь из изда­тельства с вёрсткой своей первой книги в руках, попал под трамвай Алёша Недо­гонов, такой светлый и мудрый. В жизни и в стихах.

Потом мы несли на плечах Семёна Гуд­зенко. Несли, и было тихо, и снег прова­ливался под ногами… Гудзенко тоже знал. И мы знали. Он умирал ещё по-солдатски – ­человек, чуть ли не на второй день после Победы написавший:

Послевоенный кончился период,
И предвоенный начался опять…

Потом разорвалось сердце Алёши Фать­янова… Но над всеми этими скорбными прощаниями еще склонялась привычная, близкая тень войны.

A Вероника Тушнова, та самая Верони­ка, c которой мы все познакомились как c весёлой черноглазой медсестрой только что из санитарного поезда, пережила нашу войну на двадцать лет. Мы уже отвыкли от смерти. Но прощание было особенно тяж­ким не только потому.

Оказалось, и она знала. Очень давно знала. A мы? Нет, мы не знали. Не потому, что чёрствыми были или там уж чересчур оптимистами. Просто она сумела остаться до конца той молодой медсестрицей из санитарного поезда – по-старому сест­рой милосердия. Всю боль брала на себя. И тяжесть отнимала y других. И в жизни, и в смерти ни c кем не делила. Несла сама. Для того и жила.

Осталось много стихов. Пожалуй, столько же, если не больше, сколько было напечатано. Почему? Мы листаем эти страницы и понимаем. Одни – потому, что Вероника Тушнова была взыскатель­ным к себе и, может быть, иногда излишне самокритичным художником. Другие – чтобы возврaтиться к ним, доработать. Трeтьи – всё по той же причине: чтоб скрыть правду o смертельной болезни, не причинить боли другим. Нет, oна не была железной. Писала:

Железо я уважаю.
Железа я не люблю.

Она просто была другом. Настоящим другом для близких и дальних людей.
B её письменном столе рядом со стихами мы нашли два письма. Одно адресовано Тушновой. Другое – ответ Вероники. Первое письмо – злое, ханжеское, оскор­бительное. Приводить его целиком нет смысла. Вот отрывки из него.

« Здравствуйте, поэтесса Вероника Тушнова!

Мне случайно попала на глаза Ваша книжонка «Второе дыхание». Вас я знаю давно, по стихам, разумеется. Лет десять назад, а может и меньше, я прочла «Дорогу на Клухор» и c тех пор Вас не забыла. Не потому только, что Вы мне ровесница, а потому, что Ваши стихи чем-то напоминают мне мои, только, к сожалению, Ваши луч­ше, а ещё тем, что Ваши мысли и чувства кажутся мне моими. Теперь я прочла «Вто­рое дыхание», и мне стало неловко. Я ис­пугалась. Зачем Вы об этом кричите на весь мир?..

автор: admin дата: 27th September, 2008 раздел: Из личной переписки

М.И. Цветаева – М.А. Волошину

“<В Париж>

Москва, 28 октября 1911 г.
Дорогой Макс,

У меня большое окно с видом на Кремль. Вечером я ложусь на подоконник и смотрю на огни домов и тёмные силуэты башен. Наша квартира начала жить. Моя комната тёмная, тяжёлая, нелепая и милая. Большой книжный шкаф, большой письменный стол, большой диван – всё увесистое и громоздкое.На полу глобус и никогда не покидающие меня сундук и саквояжи. Я не очень верю в своё долгое пребывание здесь, очень хочется путешествовать! Со многим, что мне раньше казалось слишком трудным, невозможным для меня, я справилась и со многим ещё буду справляться! Мне надо быть очень сильной и верить в себя, иначе совсем невозможно жить!

Странно, Макс, почувствовать себя внезапно совсем самостоятельной. Для меня это сюрприз, – мне всегда казалось, что кто-то другой будет устраивать мою жизнь. Теперь же я во всём буду поступать как в печатании сборника. Пойду и сделаю. Ты меня одобряешь?

Потом я ещё думала, что глупо быть счастливой, даже неприлично! Глупо и неприлично т<а>к думать, – вот моё сегодня.

Жди через месяц моего сборника, – вчера отдала его в печать. Застанет ли он тебя ещё в Париже?

Пра сшила себе новый костюм – синий, бархатный с серебряными пуговицами – и новое серое пальто. (Я вместо кафтан написала костюм). На днях она у Юнге познакомилась с Софией Андреевной Толстой. Та, между прочим, говорила: “Не люблю яы молодых писателей! Все какие-то неестественные! Напр<имер> Х. сравнивает Лев Николаевича с орлом, а меня с наседкой. Разве орёл может жениться на наседке? Какие же выйдут дети?”

Пра очень милая, поёт и дико кричит во сне, рассказывает за чаем о своём детстве, ходит по гостям и хвастается. Лиля всё хворает, целыми днями лежит на кушетке, Вера ходит в китайском, лимонно-жёлтом халате и старается приучить себя к свободным разговорам на самые свободные темы. Она точно нарочно (и, нверное, нарочно!) употребляет самые невозможные, режущие слова. Ей, наверное, хочется перевоспитать себя, побороть свою сдержанность. – “Раз эти вещи существуют, можно о них говорить!” Это не её слова, но могут быть ею подуманными. Только ничего этого не пиши!

До свидания, Максинька, пиши мне.

МЦ”