» Колонка редактора | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.

Рубрика ‘Колонка редактора’

автор: admin дата: 13th February, 2009 раздел: Колонка редактора, Линии судьбы, Русская поэзия

О талантливом поэте, трагической судьбе и пронзительности настоящей поэзии

Признаюсь, когда меня просят: «Напиши статью о каком-нибудь поэте», я сразу теряюсь. Во-первых, созвучных мне поэтов так много, что выбор растягивается на мучительные часы, во-вторых, что можно написать нового о хорошем поэте, за которого всё говорят его стихи, а в-третьих, смогу ли я достойно поразмышлять об этом поэте, его Судьбе и Поэзии?

Есть имена, которые у нас всегда на слуху: Пушкин, Лермонтов, Блок, Ахматова, Цветаева, Маяковский, Тарковский, Друнина, Тушнова, Пастернак, и конечно, ещё много других. С этими именами нас худо-бедно познакомили ещё на школьной скамье, когда мало кто из нас был достаточно чуток и вдумчив для резонансного восприятия поэзии. К ним мы всё чаще обращаемся, достигая зрелости душевной, в поисках строк нам созвучных, ощущений нам знакомых, ответов нам нужных. Но сколько ещё имён остаётся нам незнакомо! Сколько имён предстоит нам открыть. Со сколькими поэтами мы можем породниться через строки их стихов…

О ком пойдёт разговор сегодня?.. Об Алексее Шадринове. О трагической судьбе юного поэта. О светлой силе настоящего таланта. О пронзительности поэзии.

Я никогда не держала сборника этого поэта в руках. Хотя знаю, что он существует: издан спустя десять лет после смерти автора под очень скромным названием: «Алексей Шадринов. Стихотворения и поэмы». Возможно, когда-нибудь я сумею разыскать эту книгу и с особой нежностью поставлю в свой книжный шкаф, конечно же, после внимательнейшего прочтения.

Моё знакомство с Алексеем и его стихами состоялось на бескрайних просторах сети Интернет. Лаконичное вступление к сетевой публикации гласило: «Творчество Алексея Шадринова (1973-1992) – редкое явление в русской поэзии рубежа веков: “Некоторые его стихотворения написаны с лермонтовской мощью” (Виктор Астафьев). Его таланту, пронзительно-ясному, открытому миру и людям, не суждено было расцвести в полную мощь. Алексей Шадринов был зверски замучен в армии в 1992 году, спустя день после того, как ему исполнилось 19 лет».

Вслед за этим вступлением было помещено вот это стихотворение:

***
Холодный воздух – хрупкая слюда –
Кладёт на волны радужную млечность.
Понять ли мне, о чем поёт вода,
Куда она змеится бесконечно…

К чему весной утиный хоровод
Заводит песню, звонкую, как трубы,
Вода поёт, и жизнь пока идёт,
Всё никуда и всё из ниоткуда.

Рыдают гуси, клином размежив
Поля небес, изрытых облаками.
Моя душа над родиной летит,
Обняв её бесплотными руками…

Меня так поразила, пронзила первая строка, так зазвенел внутри «Холодный воздух – хрупкая слюда…», что я отправилась собирать по Интернету крупицы информации о Судьбе и творчестве поэта.

автор: admin дата: 28th January, 2009 раздел: Колонка редактора, Поэты о войне

Здравствуйте, наши уважаемые Читатели.

Вчера я ничего не написала про дату, памятную не только всем ленинградцам, но и большинству Россиян – 27 января, годовщину прорыва Блокады. Не написала ничего не оттого, что не помнила, или закрутилась в делах. Просто хотелось молчания, не минуты даже, а дня…

Мои друзья и я, – мы росли ленинградскими детьми: побывали октябрятами и успели вступить в пионеры. В конце мая, перед летними каникулами, мы часто отправлялись на Пискарёвское кладбище, помогать ухаживать за братскими могилами. С самого своего рождения, я живу в 10 минутах ходьбы от этого мемориала, потому бываю там чаще, чем большинство жителей моего города. Вечный Огонь, Родина-Мать, стихи Ольги Берггольц на стенах мемориала и листочки дневника Тани Савичевой – это то, с чем я выросла. Для меня немыслимо, как можно всё это предать забвению.

Мой город ощущается мной больше как Ленинград: видимо, связь с ленинградскими поколениями я чувствую острее, чем с петербургскими. И связь моя с теми тяжёлыми для ленинградцев временами неразрывна. Ещё в детстве ко мне пришло понимание событий тех лет, отчасти благодаря той детской впечатлительности, которая (простите за тавтологию) впечатала в память и сердце те острые, горькие ощущения, пришедшие с рассказами мамы о блокаде, чтением «Блокадной книги» Даниила Гранина, часами, проведёнными на Пискарёвском Мемориале. Глубоко в память врезалось, как в третьем классе мы отправились 9 Мая всей параллелью возлагать цветы к Вечному Огню, и вдруг мой одноклассник, шепнул мне: «Подожди, пойдём со мной – вон в той братской могиле лежит мой дед». Мы стояли с ним вдвоём над зелёным холмом, и блокадная трагедия стала вдруг такой близкой, такой реальной, такой понятной и ощутимой, своей собственной трагедией.

…Дорога Жизни, которая проходит недалеко от моего дома. Цветок Жизни и 900 белых берёзок, мимо которых неизменно пролегает путь на дачу.

…Румболовская гора на десятом километре Дороги Жизни, где стоит стела с текстом стихотворения Ольги Берггольц:


Дорогой жизни шёл к нам хлеб,
дорогой дружбы многих к многим.
Ещё не знают на земле
страшней и радостней дороги.

автор: admin дата: 23rd January, 2009 раздел: Колонка редактора

Дни – как погода, на нуле,
Но голоса поют,
О том, что где-то на Земле
Тебя не предают.

И ты над безднами уже
Проходишь, невредим, –
Одной-единственной душе
Как жизнь необходим.

Бывает так: живёшь ты себе в своём 21 веке, движешься куда-то со своим стремительным временем, следуешь за своими идеалами, пробуешь реализовать свои мечты, в минуты слабости ищешь поддержки у своих друзей, работаешь (конечно, как без этого!), любопытствуешь, интересуешься чем-то, общаешься с людьми, и, как многие вокруг, иногда письменно размышляешь о чём-то насущном.

И вот, в один прекрасный день, один из твоих корреспондентов, присылает тебе по почте фотографию человека, о котором ты не так давно предавался размышлениям в своих дневниковых записях. Фотографию Поэта, уже века прошлого, двадцатого, чьи стихи однажды попались тебе на глаза и на какое-то время лишили тебя покоя. Счастливым билетом выпала тебе в лотерее жизни встреча с сестрой этого Поэта, и она, откликнувшись на твой интерес, на твои письма, подарила тебе встречу с ним, прислав его портрет.

Между тобой и этим человеком уже непреодолимые десятилетия. Он умер за несколько лет до твоего рождения, оставив о себе добрую память в сердцах знавших его людей и тоненькую книжку стихов. Тебя ещё не было на свете, когда он ушёл. Но ты вглядываешься в лицо на фотографии и изумлённо восклицаешь: “Не может быть!” Ты точно знаешь, что никогда не мог и не сможешь уже встретиться с этим человеком, что никогда прежде ты не видел его фотографий, но тебя накрывает огромной волной необъяснимого, тёплого чувства родства. Как будто бы с портрета на тебя смотрит кто-то очень близкий и родной – так знакомы тебе и это выражение лица, и этот взгляд, и этот свет, исходящий от лица. Кажется, – тебе сейчас он говорит что-то очень важное, очень необходимое, то, что тебе так нужно, так важно услышать. Кажется, – с тобой он стоит в зелёном ленинградском дворе и рядом с тобой через несколько минут пойдёт по родному городу.

Ты поддаёшься иллюзии знакомства и напрягаешь изо всех сил свою память, пытаясь вспомнить, где и когда вы всё-таки могли встретиться. Но память виновато молчит. Не дождавшись её помощи, не дождавшись никаких воспоминаний, ты решаешься начать разговор с фотографией:

автор: admin дата: 15th January, 2009 раздел: Колонка редактора, Советская поэзия

Сегодня я хочу поделиться с Вами, мои дорогие читатели, ощущением ностальгии. Ностальгии по ушедшей эпохе. Мои сверстники, вероятно, удивлённо поднимут бровь и вопросительно склонят головы. Люди старшего поколения чуть удивятся. Полагаю, им тоже странно слышать такие слова от представителя нового поколения. И, тем не менее, мне хорошо знакома ностальгия по ушедшей эпохе, в которой мне даже посчастливилось недолго пожить.

Ушедшее время всегда кажется нам, окутанным такой лёгкой романтической дымкой, немного героическим, немного непостижимым, всегда – иным, а потому вызывающим живой интерес и любопытство. Вопрос: «Как жили люди раньше?», к счастью, многих волнует ничуть не меньше вопроса: «Как будут жить наши дети?». К числу этих многих отношусь и я. Для меня без прошлого нет ни будущего, ни настоящего. Для меня важна связь со своими корнями – не будь их, кто знает, явилась бы я на этот свет и что бы имела сейчас в своей некой предполагаемой альтернативной жизни.

Одна из граней жизни в ушедшей эпохе, которая меня особенно интересует, это, конечно, поэтическая. Человеку пишущему всегда интересно, как писали другие. Несколько веков назад, век тому назад, полвека, двадцать лет тому назад, вчера, и как пишут сейчас, конечно. Признаюсь, что мне почему-то душевно ближе советская поэзия, пришедшая ко мне в потрёпанных пожелтевших уже от времени томиках, большей частью из магазинов «Старой книги». С поэзией современников и ровесников я знакома весьма плохо. Более того, в разговорах с близкими мне по духу людьми придерживаюсь позиции, выраженной мной всего в восьми строках:

В моём отечестве погибли все Пророки.
Больших Поэтов смолкли голоса.
Нет гениев. Всё реже слышу строки,
Такие, – чтоб на долгие века.

Всё реже тут витает вдохновенье –
Оно совсем не терпит суеты,
И мы теряем чудные мгновенья –
И отражение в них вечной красоты.

Предвижу, справедливые возражения и споры. Предвижу перечисления многих и многих имён современных талантливых поэтов. Более того, даже сама назову несколько имён, мною глубоко почитаемых, меня вдохновляющих, повергающих в восхищение, погружающих в размышления, и заставляющих биться сердце в разы быстрей. Но.

автор: admin дата: 24th December, 2008 раздел: Колонка редактора

О весенней грозе, имя которой – Павел Коган

Павел Коган пришёл в мою жизнь стихотворением «Гроза». Позже оказалось, что так называется единственный сборник его стихов. В моей библиотеке он есть: чёрный фон обложки и по нему наискось небольшими белыми буквами – имя и фамилия автора, и крупными – название сборника: «ГРОЗА».

Из ста семидесяти шести страниц книги – около сорока – фотографии Павла, автографы его дневников, черновиков, графические рисунки, записки друзей. Оставшиеся сто тридцать страниц – стихи, и написанные в шестнадцатилетнем возрасте, и более зрелые, если только в данном случае так уместно сказать. Ведь Павел Коган погиб, когда ему было всего двадцать четыре года, в 1942 году…

Для меня, человека живущего уже совсем в другой эпохе, воспитанного на совсем других идеалах (а точнее сказать – на почти полном их отсутствии) сборник этот, как голос из призрачного, отчасти нереального далёка. Каждая строчка – выплеск самых лучших надежд, устремлений, намерений, каждая строчка – провозглашение абсолютной веры в свою эпоху и в её идеалы, каждая строчка – отголосок первой весенней грозы, прогрохотавшей так явственно, так призывно, что

Сердце не желает
Сидеть себе спокойно…

Сердце это почти в каждом стихотворении устремляется в «даль, зовущую в далёкий путь», отправляется «Рыцарем в платье Москвошвея», отправляется через свою огромную любимую страну, где

Весна зимою даже,
Где люди, что умеют смеяться и любить,

в страны дальние, чужие, но где, как верится ему непременно, обязательно живут друзья:

И ты говоришь: «Павлушка,
Дай закурить, браток…»
Ты говоришь иначе,
Ведь ты не умеешь по-русски,
Ведь ты как будто испанец,
А может быть, янки ты…

…………………………

Мой милый, а может, всё-таки
Ты где-нибудь проживаешь?

«Капитан непостроенных бригов, атаман несозданных вольниц», Павел Коган живёт в стихии грозы… Он пророчит миру мятежи: