» Леонид Николаевич Вышеславский. Стихотворения | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.
автор: admin дата: 4th October, 2010 раздел: Стихотворения

Леонид Николаевич Вышеславский (14 марта 1914, Николаев — 26 декабря 2002, Киев)

Цитируется по: Вышеславский Леонид Николаевич. Избранная лирика. М., “Молодая гвардия”, 1966. 32 с. (”Б-чка избранной лирики)

С. 17 – 29

ДЕЛЬФИНЫ

Плывут весёлые дельфины,
беседуя между собой.
У них свой Рим, свои Афины
на дне пучины голубой.

Из-за сиянья нильской дельты
сквозь шторм внимательная мать
с детьми плывёт в дельфиньи Дельфы
своим оракулам внимать.

Солёным ветром берег взмылен,
а там, на донном берегу,
в подводном гроте — тьма извилин,
как в удивительном мозгу.

Ни на минуту нет сомненья,
что скоро, скоро я пойму
язык ваш, веру и стремленья,
мои собратья по уму.

Уже я чувствую заране,
вперяя в будущее взгляд,
как две пучины мирозданья
между собой заговорят.

Свети же мне огнём манящим
то, что сейчас считаю я
пока немым, пока стоящим,
как бы за гранью бытия!

ГЛИНА

Детство

Детство берег морской исходило и обжило,
все излазило кручи до самых вершин,
потемнело от солнца, как глина от обжига,
и наполнилось небом, как влагой кувшин.

Свидетельство химии

Соль сверкает у моря узорами инея,
выше — огненной глины громоздятся пласты…
Уж не здесь ли из скрытого в ней алюминия
были сделаны крылья моей звёздной мечты?!

Свидетельство геологии

Есть в глине снежных гор зубчатая стена,
и чёртовы мосты, и чёртовы дороги…
Вот почему так тяжела она,
когда в дождливый день
нам облипает ноги.

Открытие

Долго ходил я у моря. И удивился. И замер.
Как же я раньше не видел? Вот она — мера всех мер!
Волны морские слагают свой бесконечный гекзаметр
это от них перенял все свои ритмы Гомер!

Заря

Сберёг я в памяти картину:
Заря… Горнист сигнал даёт…
И так он горн свой запрокинул,
как будто жадно зорю пьёт.

Коровы на берегу

Когда жарой приморский край охвачен,
они лежат — живых камней гряда —
и мерно пережёвывают жвачку,
а море — бесконечные года…

Камень

Нависли кручи вровень с облаками.
У их подножья, пережив века,
волну ноздрями всасывает камень,
похожий на лежащего быка.

Кувшин

Зачерпнула красавица воду в ручье
и в своё, осенённое небом, жильё
величаво с кувшином идёт на плече,
и кувшин повторяет фигуру её.

Пирушка

Над чашей песню мы бросаем в небеса,
из сердца искру шутки высекаем.
Уже ломаются и хрипнут голоса,
а наш кувшин — неиссякаем!

Призыв к перелёту

Крик журавлей над кромкой берегов
летит из туч, что небеса закрыли.
А море? Море слышит этот зов,
о берег бьётся и ломает крылья.

В бурю

Чайки кричат, будто реи скрипят.
Растормошённые волны кипят,
в брызгах весь мир от макушки до пят.
Реи скрипят, будто чайки кричат.

Кругозор

Вновь я вблизи черноморских вод,
с детства любимых мной.
Море всё так же о камень бьёт,
так же гудит волной.
Берег всё тот же, и мыс всё тот,
лишь кругозор иной!

Гончарный круг

Не по Жюлю Верну, не по Грину
мы обретаем счастье вдруг.
Гончар руками месит глину,
солдат ногами месит глину,
весь круг времён — гончарный круг.

ЛЯДУМЕГ

Птица коростель совершает не перелёты с севера на юг, а перебежки.

Дозрели яблоки,
прозябли зяблики,
в туманах даль,
в горах метель кружит,
а коростель бежит
к земле Наталь.

Бежит от морозов то лесом, то лугом,
листочек на лапку налип,
а солнце, присевши над морем, над югом,
зовёт его: «Цып!.. Цып-цып!..»
Такой неприглядной осенней порою,
когда от туманов темно,
оно для него рассыпает по морю
своё золотое зерно.
И он по долинам, по склонам…
— Куда ты?
К чему твой стремительный бег?
Опомнись!
Ты вечно спешишь, мой пернатый,
мой дорогой Лядумег! * —
Он мне мимоходом, как лучшему другу:
— Ты будь молодым и живым!
Со мною, со мною вдоль моря — по югу!
— Ну что ж,
я готов.
Побежим!

СТАРЫЙ ПАРК

Уставленный наядами
и ликами харит
за бронзовой оградою
он чахнет и хандрит.

Здесь давностью бироновой
полно дыханье хвои,
дупло запломбировано
на липе вековой.

Фонтанчик быль старинную
ещё плетёт, журча,—
он — струйкой стеариновой
оплывшая свеча.

Мы смотрим на обители
надтреснутых дубов
с заносчивостью жителей
космических годов.

Сидим, от солнца скрытые;
и лишь павлиний глаз,
поблескивая крыльями,
с цветка глядит на нас.

Не выдержавший искуса,
из-под зелёных век
следит за нами искоса
давно прошедший век.

ДЕРЕВО

Я отдыхал в тени большой ветвистой ивы.
Передо мной плела узор своих орбит
вселенная жуков — крылатых и бескрылых,
расцвеченных пестро и сумрачных на вид.

Они скользили вдаль по плёнке водоёма,
сновали у корней, блуждали в дебрях трав,
несли то громкий бой, то сытую истому,
и был любой из них перед другим не прав.

Их страшная вина на них взирала немо —
любой кого-то мял, давил, глушил, жевал…
В невидимой крови работала система
крепчайших лап, клешней, крючков, рогов и жвал!

Лишь дерево росло безгрешно и наивно.
Не жалило оно, не било никого.
Животворящий свет в себя вбирала ива
и чистый сок земной пила, как божество.

БОЛЬНИЧНЫЙ ДЕНЬ

Чтобы отвлечь меня от боли,
больничный день развеял мглу.
Я здесь, как путник в снежном поле,
тянусь к далёкому теплу.

Я здесь — как лодка на приколе,
не подчинённая веслу.
В моём окне запиской с «воли»
прилипла бабочка к стеклу.

А там, в полях, мне в руки прямо
несётся с ветром телеграмма.
А может, с ветром не в ладах,
она среди столбов гудящих
застряла в лапах птиц, сидящих
на телеграфных проводах?!

ЧАЙКА

У морской чайки одно крыло
длиннее другого, что неизбежно
возвращает её к родным берегам.

Вот, кажется, нету спасенья —
и чайка забьётся в волнах,
но мудрый закон возвращенья
заложен
в неравных крылах.
Не может она не вернуться!
Такой уж она создана!
К своим —
её ждут не дождутся —
летит бумерангом она.
Пусть буря,
пусть горя немало,
пусть шторм и не видно звезды,
но круча родимая встала
пред ней
из кипучей воды.
…Тебя,
мудрокрылая птица,
я видел над морем войны.
Нам было дано возвратиться!
Такими уж мы рождены!

РАССКАЗ О ТЕПЛУШКЕ

Нас по дорогам той войны
везли машины.
Нас уносил от тишины
их бег мышиный.
И фронт их тряс
по сотням трасс,
как погремушки,
но я ещё в тот грозный час
застал теплушки.

…………………….

Открыты двери с двух сторон,
и беспристрастно
через сердца, через вагон
сквозит пространство.
Сквозят отлогие поля,
равнин изломы,
на грубых нарах шевеля
клоки соломы.
Сквозят, играя с лозняком,
степные реки…
Я тем волшебным сквозняком
пронзён навеки!

РЕМБО

Бывало, он стихом как врубит,
как двинет строчкой под ребро!
Но резко вбок на много румбов
вдруг повернул свой руль Рембо.
Сменил своих сонетов трубы
на золото и серебро.
Отравлен этим ядом трупным —
лежит. В глазах рябым-рябо…
Болит нога. Отрубят ногу.
Обрубит он свою дорогу,
и не узнав в конце концов
о том, что так или иначе
поэт неслыханно богаче
всех богатеев, всех купцов!

КРАСКИ САРЬЯНА

Невиданно цветастыми,
неслыханно багряными
в степенных залах выставки
висят холсты Сарьяновы.

Таких цветов неистовых
не знал я от рождения.
Смотреть на краски странные
нельзя без удивления.

Лазурь вот эта — выдумка,
снег на лазури — вымысел.
Немыслимую невидаль
художник людям вывесил!..

Уже далёко выставка,
пред нами горы близкие,
мы едем по Армении
дорогою тбилисскою.

Здесь краски высшей яркости
не знают разбавления.
Мир в эти краски красился
в начале сотворения.

Лазурь вот эта — выдумка,
снег на лазури — вымысел,
извечный гений творчества
в себе те краски выносил!

И я узнал доподлинно
художника умение
не в чинных залах выставки,
а здесь, в горах Армении!

ПРОГУЛКИ С ВНУКОМ

Я гуляю с ним

Гуляю с внуком днём осенним,
зимы дыханье узнаю,
а внук глядит с недоуменьем
на зиму первую свою.
Снежок ложится на дорогу,
дождём стекает по плащу.
Вокруг нас невидали много,—
словами я её крещу.
Чтоб внуку вдоволь надивиться,
неторопливо мы идём,
я называю птицей птицу,
снежком — снежок и домом — дом
Сознанья ход ещё запутан,
и видит внук как бы во сне
свой самый первый
                            первопуток,
свой самый первый-
                            первый снег.
Когда ж за этим первоснегом
пройдёт второй,
                        двадцать второй,
жизнь высоту возьмёт с разбега,
простясь с младенческой порой,
он мне на слово не поверит,
что птица — птица,
                             дом есть дом,
он мироздание проверит
своим умом,
                 своим трудом.

Он гуляет со мной

Его я всё ещё на руки
беру, от ветра заслоня,
а всё ж не я гуляю с внуком, —
гуляя, он ведёт меня.
Дрова у склада на просушке, —
их осмотреть ему не лень,
а вот у леса на опушке
мой поводырь заметил… пень.
Как оживился сразу, боже!
А мне уже и невдомёк,
что столько чувства вызвать может
трухлявый, кривенький пенёк.
Летит оса. Снуёт над чубом,
над ухом, на нос хочет сесть, —
он перед ней, как перед чудом…
А чудо-то она и есть!
Им любознательность владеет,
не я учу его, о нет,
он, он — молокосос, младенец! —
мне, деду, открывает свет!
Следят за всем, что им в новинку, —
за пнём,
             за псом,
                          за птицей,
                                            за
соринкой всякой
                            и травинкой
вселенной новые глаза.
Полна чудес любая малость,
наполнен сказкой каждый час.
С ним то,
                что в жизни примелькалось,
я вижу
            как бы в первый раз!

————————————————————
* Один из чемпионов мира по бегу.

Метки: ,

Оставить комментарий

Comments Protected by WP-SpamShield Spam Filter