» Поэзо Сфера
автор: admin дата: 3rd October, 2008 раздел: Стихотворение дня

Татьяна Максименко (1952 – …)

Нежность

Один с портфелем, а другой в коляске –
Озорники, мальчишки, сыновья.
Читаю детство заново, как сказку,
И в этой сказке сказочница – я!
Гуляем вместе. Утренний снежок,
Как первая редиска, бело-розов.
И полыхает солнышка флажок
Среди ветвей заснеженной берёзы.
Наш путь неблизок. Кормим воробьёв,
Катаемся по очереди с горки,
И, нежностью наполнясь до краёв,
Я одному смахну снежинки с чёлки,
Ну а другому – варежки сниму,
Согрею руки молодым дыханьем…
И, дав ответ на сотню “почему?”,
Сто нежных чувств оставлю без названья.

автор: admin дата: 2nd October, 2008 раздел: Из личной переписки

Вероника Тушнова. Письмо читательнице.

Вероника Тушнова

«Р.М.!

Вам очень плохо? Больно? У Вас большое горе? Только этим могу я объяснить Ваше письмо, такое ожесточённое и потому такое несправедливое. Ведь Вы же увидели в «книжонке» только то, что Вам хотелось в ней увидеть, а не то, что написано. Я получаю очень много писем, и они мне очень дороги. Даю честное слово, что таких, как Ваше, не получала ни разу. Я очень занята и к тому же ленива. Но Вам отвечаю сейчас же, потому что, наверное, какие-то мои стихи задели Вас очень больно и боль эта не дала Вам прочесть и понять всё остальное. Во-первых, я никогда не пишу о старости, может быть оттого, что пока её не ощущаю. Я нигде не пишу о брошенной женщине, а если и пишу («В марте»), то не о себе, о другой. Я пишу об ушедшей любви, об уставшем мире, о человеческом существе, полном сил, действительно обладающим «Ста дарами прекрасными напрасными» (без всякой иронии), о борьбе, о втором дыхании – новой, трудовой любви, новом удивительном счастье.

автор: admin дата: 2nd October, 2008 раздел: Из личной переписки

Марк Максимов. Сестра милосердия
о Веронике Тушновой

Для нас, её братьев и сверстников, по­жалуй, не было более тяжёлых похорон. Мы повидали смерть. И на войне – что уж там и говорить! И – тяжелее – после.

Володе 3амятину мы приносили сок, а он не мог проглотить его с ложечки. Он знал, что умирает. И мы знали. И другие знали, что в его смертельной болезни ви­новата война…

Потом нелепо, возвращаясь из изда­тельства с вёрсткой своей первой книги в руках, попал под трамвай Алёша Недо­гонов, такой светлый и мудрый. В жизни и в стихах.

Потом мы несли на плечах Семёна Гуд­зенко. Несли, и было тихо, и снег прова­ливался под ногами… Гудзенко тоже знал. И мы знали. Он умирал ещё по-солдатски – ­человек, чуть ли не на второй день после Победы написавший:

Послевоенный кончился период,
И предвоенный начался опять…

Потом разорвалось сердце Алёши Фать­янова… Но над всеми этими скорбными прощаниями еще склонялась привычная, близкая тень войны.

A Вероника Тушнова, та самая Верони­ка, c которой мы все познакомились как c весёлой черноглазой медсестрой только что из санитарного поезда, пережила нашу войну на двадцать лет. Мы уже отвыкли от смерти. Но прощание было особенно тяж­ким не только потому.

Оказалось, и она знала. Очень давно знала. A мы? Нет, мы не знали. Не потому, что чёрствыми были или там уж чересчур оптимистами. Просто она сумела остаться до конца той молодой медсестрицей из санитарного поезда – по-старому сест­рой милосердия. Всю боль брала на себя. И тяжесть отнимала y других. И в жизни, и в смерти ни c кем не делила. Несла сама. Для того и жила.

Осталось много стихов. Пожалуй, столько же, если не больше, сколько было напечатано. Почему? Мы листаем эти страницы и понимаем. Одни – потому, что Вероника Тушнова была взыскатель­ным к себе и, может быть, иногда излишне самокритичным художником. Другие – чтобы возврaтиться к ним, доработать. Трeтьи – всё по той же причине: чтоб скрыть правду o смертельной болезни, не причинить боли другим. Нет, oна не была железной. Писала:

Железо я уважаю.
Железа я не люблю.

Она просто была другом. Настоящим другом для близких и дальних людей.
B её письменном столе рядом со стихами мы нашли два письма. Одно адресовано Тушновой. Другое – ответ Вероники. Первое письмо – злое, ханжеское, оскор­бительное. Приводить его целиком нет смысла. Вот отрывки из него.

« Здравствуйте, поэтесса Вероника Тушнова!

Мне случайно попала на глаза Ваша книжонка «Второе дыхание». Вас я знаю давно, по стихам, разумеется. Лет десять назад, а может и меньше, я прочла «Дорогу на Клухор» и c тех пор Вас не забыла. Не потому только, что Вы мне ровесница, а потому, что Ваши стихи чем-то напоминают мне мои, только, к сожалению, Ваши луч­ше, а ещё тем, что Ваши мысли и чувства кажутся мне моими. Теперь я прочла «Вто­рое дыхание», и мне стало неловко. Я ис­пугалась. Зачем Вы об этом кричите на весь мир?..

автор: дата: 1st October, 2008 раздел: Поэты о поэзии

3. «Давайте после драки помашем кулаками…»

И сейчас ещё, слыша иногда по радио по радио грозное и торжественное «Вставай, стра­на огромная, вставай на смертный бой!», вижу неповторимую Москву первых дней войны, перечёркнутые крест-накрест окна, наивно закамуфлированные дома и – маршевые батальоны, маршевые батальоны, уносящие эту песню на фронт.

И сейчас ещё, при первых же щемящих тактах «Землянки» ощущаю в глазах резь от дымной «тесной пeчурки», а на губах – вкус снега, вскипячённого в от­дающем жиром котелке.

И сейчас ещё «Жди меня» звучит как заклинание, как яростная молитва ни в бога, ни в чёрта не верующих атеистов, заклинание, помогающее им выжить.

Да, «Священная война» Лебедева-Ку­мача, «Землянка» Алексея Суркова и «Жди меня» Константина Симонова неот­делимы от Великой Отечественной. Они стали фольклором, они были на вооружении нашей армии, нашего народа, и мы встречаемся c ними в спектакле как со старыми, верными фронтовыми товари­щами.

Воплощением трагедии и мужества бло­кадного Ленинграда стала для нас Ольга Берггольц. C блоковской силой ударяют по нервам замерших зрителей её скорбные и мужественные стихи:

Я люблю тебя любовью новой,
Горькой, всепрощающей, живой,
Родина моя в венце терновом,
C тёмной радугой над головой.

автор: дата: 1st October, 2008 раздел: Поэты о поэзии

Юлия Друнина. Гимн поколению

(Размышления по поводу поэтического представления «Павшие и живые» в Московском театре на Таганке)

1. «Оставайся! Мы тебя не пустим…»

Рискуя жизнью, некий посетитель зоопарка спас ребёнка, упавшего в вольер к медведям. Симпатичная девушка, случайная свидетельница этого подвига, затащила спасителя к себе. Её застенчивый, мешковатый гость оказался участником войны. Он оживляется, рассказывая де­вушке o своей романтической фронтовой юности.

Но тут вваливается шумная компания мальчиков и девочек. Среди них, элегант­ных и ироничных детей новой эпохи, так одинок и трагичен этот близорукий неук­люжий человек, не умеющий к тому же танцевать твист. Да, конечно, он – герой. Ну и что? Мы же не в окопах, а на вече­ринке: здесь пристрастие к героическим воспоминаниям просто неуместно. Сколь­ко, в конце концов, можно твердить o войне? Беднягу перестают слушать. Мо­лодежь c упоением «даёт твист».

«Неужели действительно надоело, за­былось то время? – звучит со сцены раз­думчивый голос Ведущего.- Для чего нее мы тогда пишем книги, ставим кино­фильмы?»

Да, в самом деле – для чего? Для чего режиссёр Юрий Любимов сделал своё «поэтическое представление»: композицию по стихам поэтов-фронтовиков – павших и живых?

На этот вопрос отвечают аншлаги, ко­торые сопровождают каждый спектакль. Попробуйте-ка достать «лишний билетик»!

На этот вопрос отвечает и та особая наэлектризованная тишина в зале, высокое напряжение которой не нарушается все три часа «поэтического представления». Подумайте только: три часа стихов (без антракта!), причем не любовных, не юмористических, не «сенсационных», – строгих, скромных, фронтовых стихов.

Потом – овация, но овация тоже особая – аплодируют молча, c перехваченным горлом, c глазами, блестящими от пролитых или сдерживаемых слез.

Так бывает редко – тогда, когда сталкиваешься c чем-то очень чистым, трагическим и значительным. А что может быть чище, трагичнее и значительнее судьбы российских юных поэтов, добровольно ушедших из студенческих аудиторий в окопы переднего края?

Спасибо театру, сделавшему смелое и благородное дело – давшему вторую жизнь тем, кто не вернулся из разведки, тем, кто упал y безымянной высотки или у стен Сталинграда.

…Погаснет свет в зале, и на сцену, освещенную заревом вечного огня, войдет Он – солдат Великой Отечественной войны.

Бледный и усталый от сраженья,
Он войдёт и скажет на ходу:
– Я в грязи, а здесь стихотворенье!
Лучше я, товарищи, уйду!

– Оставайся! Мы тебя не пустим!
Здесь твой дом! И здесь твоя семья!
Лучшая учительница чувствам –
Русская застенчивость твоя.

Заходи же! Ты имеешь право!
Оставайся! Ты – хозяин тут,
Потому что реки нашей славы
B океан бессмертия текут!

И опять идут за ротой рота
В смертный 6oй, и впереди, взгляни
Партии раскрытые высоты,
Комсомола яркие огни!

Этих стихов Михаила Светлова нет в спектакле, но мне кажется, что они удивительно точно выражают то чувсгво, ко­торое испытываем мы, зрители, когда слышим со сцены горький и недоумеваю­щий вопрос Ведущего: «Неужели действительно надоело, забылось то время?»

2. «Мужчины умирают, если нужно…»

Москва сорокового, предвоенного года. Три судьбы, три начинающих поэта – Михаил Кульчицкий, Павел Коган, Все­волод Багрицкий.

Вот они на авансцене, на трёх помостах… Жизнерадостные, смелые, по-юношески строгие и нетерпимые в своих суждениях о жизни и об искусстве. Иногда хочется с ними и поспоритъ – «хрестоматийный глянец» этим ребятам ни к чему. А с высо­ты шестидесятых годов многое видней.

«У нас – у молодых поэтов нового течения – много пунктов разногласий с теперешними серыми стихами в журна­лах,- пишет родным Миша Кульчиц­кий.- Cейчас одеревенение в поэзии. Душно… Сейчас надо такие: «Вперёд! Ура!..» Я таких писать не умею, видит бог».

Да, это было сложное время. Но, перебирая пожелтевшие журналы далёких сороковых годов, видишь, что там печатались не только серые барабанные стихи, не только «Вперёд! Ура!». Мелькают имена Асеева, Светлова, IIacтepнака, Луговского, Уткина, Симонова, Алигер, Стрель­ченко – стихи многих поэтов выдержали жестокую проверку временем.

Но серятины действительно хватало. Именно против неё был направлен пафос «молодых поэтов нового течения». И против благополучных и гладеньких деятелей литературы, ратующих за благополучные и гладенькие стишки, за стишки-штампы.

На сцене Павел Коган расправляется с одним из таких деятелей очень просто – спокойно засовывает его под трибуну. В жизни всё было, конечно, сложней…

Но вскоре и молодым и маститым поэтам пришлось воевать с настоящим врагом: грянуло 22 пюня 41 года.

Я позабыл о ссорах и разладе
И понял, что у нас одни враги,
В ту ночь, когда на интендантском складе
Поэты примеряли сапоги,­ –

писал тогда Евгений Долматовский.

Три студента-филолога, три мушкетёра сороковых годов ушли на фронт добровольцами, как и тысячи их сверстников.

Никто из троих не вернулся обратно. В братской могиле под Новороссийском похоронен лейтенант Пагел Коган. Погиб под Сталинградом младший лейтенант Михаил Кульчицкий. Осколок авиабомбы убил Всеволода Багрицкого – этот же осколок пробил его планшет, тетрадь сти­хов и письма матери…

Никто из троих не вернулся. И всё же они с нами. Отсветы вечного огня освещают их лица. Нет, это не бутафорский огонь и это не сцена в маленьком театре на Таганки. Три мальчика погибли, чтобы стать бессмертными. Впрочем, к ним не подходит инфантильное слово «мальчики». Они были мужчинами. Это о них писал поэт-фронтовик Михаил Львов:

Мужчины умирают, если нужно,
И потому живут в веках они.