» Певец голубой Руси. Сергей Есенин (Окончание) | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.
автор: admin дата: 1st October, 2009 раздел: Русская поэзия

Валерий Дементьев

ПЕВЕЦ ГОЛУБОЙ РУСИ

СЕРГЕЙ ЕСЕНИН

Цитируется по: Дементьев В.В. Грани стиха. О патриотич. лирике сов. поэтов. М.: Просвещение, 1988. – 175 с.

Есенин был необычайно чуток к малейшим изменениям в общественном самосознании. Вот почему в разгар первой мировой войны он почувствовал глухие подземные толчки. «…И не избегнуть бури, не миновать утрат», — писал поэт в 1916 году. Правда, в своём отношении к «избяной литургии», к обрядово-правовым обычаям и верованиям старой деревни Есенин не был последователен ни в годы войны, ни в послереволюционный период. Он то убеждённо заверял себя и других: «…и не отдам я эти цепи и не расстанусь с долгим сном». То трезво и зрело прощался с мифотворческой стариной: «…со снопом волос твоих овсяных отоснилась ты мне навсегда». Он был реалистом, признавал себя реалистом по образной системе, по миросозерцанию и говорил, что «если есть что-нибудь туманное во мне для реалиста, то это романтика… самая настоящая земная» (5; 78).

Революционные события 1917 года, первые отклики Есенина на Февральскую и Октябрьскую революцию показывают, что Сергей Есенин был внутренне подготовлен к этим событиям. И хотя Октябрь он принял, как уже говорилось, с «крестьянским уклоном», для него стало неоспоримо ясно, что его Русь была уже «отчалившей Русью». Он приветствовал революционный шторм, всколыхнувший Россию до самых потаённых глубин:

Шуми, шуми, реви сильней,
Свирепствуй, океан мятежный.

В стихах и поэмах, написанных в 1917—1919 годах, обозначаются совершенно противоположные на первый взгляд и даже несовместимые тенденции: в «Преображении», «Инонии», «Небесном барабанщике», «Пантократоре» Есенин выступал яростным богоборцем, прибегал к невиданным прежде преувеличениям.

Да здравствует революция
На земле и на небесах! —

восклицал он.

Одновременно с этим стихийно-революционным космизмом в лирике Есенина выкристаллизовывается тот лирический характер или тот образ лирического героя, который, собственно говоря, и снискал его поэзии всенародное признание и всенародную любовь.

Но и есенинский «космизм» в дальнейшем сыграл положительную роль — он явился своеобразным противоядием против «тихого отрока, чувствующего кротко», который пребывал во власти мифологических снов и видений… Значит ли это, что Есенин отказался от своей основной творческой концепции, в которой смерть и рождение, гибель и зачатие образуют вихреобразное, непрерывно развивающееся строение Вселенной, живой природы и самого человека? Нет, этого сказать нельзя. Он и теперь видит «новые в мире зачатья, зарево красных зарниц». Но одновременно в «Сельском часослове» (1918) Есенин с отчаянием вопрошал: «Где ты… Где моя родина?» Страшное видение гибели «голубой Руси» нередко посещает теперь поэта. Но эта страшная гибель — очистительная жертва миру, покрытому язвами междоусобиц и кровавых братоубийственных войн. «Гибни, край мой!» — говорит Есенин. — Гибни потому, что «тайна твоя велика есть. Гибель твоя миру купель предвечная», потому что грядёт новое рождение единомыслия и единочувствования племён и народов:

Ради вселенского
Братства людей
Радуюсь песней я
Смерти твоей: (2; 55)

Однако пафос жертвенности, на какое-то время охвативший поэта, не был органичен для Есенина-художника, который не мыслил вселенной без Руси.

Ратью смуглой, ратью дружной
Мы идём сплотить весь мир,
Мы идём, и пылью вьюжной
Тает облако горилл. (2; 73)

В послереволюционный период образная система Есенина претерпела заметные изменения — ведь поэт понимал, что «в той стране, где власть Советов, не пишут старым языком». Сохранив навеки «нежность грустную русской души», он освобождался от коленопреклонённого отношения к природе. Теперь в каждом миге жизни он учился постигать «коммуной вздыбленную Русь». И он постигал её на бакинских нефтяных промыслах в родном Константинове, Рязани, Вологде, Архангельске, Ташкенте, Москве. И хотя в первые годы революции его представление о социализме было крестьянски-патриархальным представлением как о некоем мужицком рае, «где люди блаженно и мудро будут хороводно отдыхать под тенистыми ветвями одного преогромнейшего древа, имя которому социализм» (2; 43), его идейное сближение с «революционным движением, представляемым РКП» несомненно. Такие стихи, как «Возвращение на родину», «Русь советская», «Баллада о двадцати шести», «Стансы», «Письмо матери», «Ответ», «Капитан земли», «Я иду долиной», такие произведения, как отрывок из поэмы «Гуляй-поле» («Ленин»), «Песнь о великом походе», поэма «Анна Снегина», показывают, что Есенин со свойственным ему лиризмом и огромным талантом воспевал «шестую часть земли с названьем кратким Русь». Как-то в разговоре с известным исследователем русской поэзии И. Н. Розановым С. Есенин заметил, что не видит необходимости в делении его творчества на периоды: «Периодов не было, если брать по существу моё основное… Я всегда оставался самим собою»(1). В целостном взгляде на поэзию Есенин был, несомненно, прав. Ещё более он был прав, когда основным, решающим, органически присущим его таланту свойством он считал любовь к родине. «Моя лирика жива одной большой любовью, — говорил он тому же Розанову, — любовью к родине. Чувство родины — основное в моём творчестве»(2). Этот разговор состоялся в 1921 году, когда в его поэзии богоборческие и библейско-мифологические мотивы и образцы обозначались уже не столько сильно, как раньше, ибо, по справедливому суждению И. Н. Розанова, и для читателей эти образы с каждым годом теряли свою эмоциональную значимость и силу. С другой стороны, стало заметнее определённое охлаждение Есенина к группе имажинистов, в которую он вошёл в 1919 году. И опять-таки главным для него было жизненное содержание поэтической мысли и поэтического образа. В письме к поэту-современнику А. В. Ширяевцу (26 июня 1920 г.) Есениным кратко сказано: «С Клюевым разошёлся», ибо «жизнь, настоящая жизнь нашей Руси куда лучше застывшего рисунка старообрядчества» (5; 137— 138). Что же касается ордена имажинистов, то здесь Есенин высказал не менее бескомпромиссное и резкое суждение. «У собратьев моих нет чувства родины во всём широком смысле этого слова» (5; 61). А поэтому для Есенина стала заметнее, чем когда-либо прежде, жизненная бессодержательность их образотворчества, нередко направленного на эпатаж обывателей.

Как было сказано, ещё до Октябрьской революции Есенин почувствовал неизбежность решительных перемен в судьбе народа, в быту, нравах, верованиях, обычаях русской деревни. Революцию поэт воспринял как обновление родины, как наступление новых времён, когда всеобщее благополучие может стать реальностью, а не мечтой. Ещё в «Ключах Марии» Есенин выразил твёрдую веру в духовное исцеление родины, в тот неуклонный процесс, который приведёт деревню к «ещё более просветлённому чувствованию новой жизни» (5; 42). И он оказался глубоко прав. Но коль скоро для «левого» крыла имажинистов ценностное значение имел «самовитый» образ, то о себе Есенин говорил такое: «Я же в основу кладу содержание, поэтическое ощущение»(3). Вот это поэтическое ощущение всей послереволюционной жизни в России непрерывно развивалось, обогащалось, обретало новые оттенки в творчестве Сергея Есенина и при всём том было ещё чревато спонтанностью, мучительной непоследовательностью в своём развитии.

Да, для Есенина была важна сумма поэтических (лирических) переживаний или ощущений, был важен лирический характер, т. е. образ человека в поэзии, который выражал глубоко патриотические чувства поэта и его художественно-эстетические взгляды. Но не менее важен теперь был и «образ эпохи» (5; 227), который бы соответствовал реальным тенденциям развития самой жизни. Следует сказать, что после революции этот образ эпохи Есенин неразрывно связывал с идеями социализма, хотя и воспринимал эти идеи по-своему, с крестьянским уклоном. Этот уклон был заметен хотя бы в противопоставлении «города» — «деревне» («Вот сдавили за шею деревню каменные руки шоссе»). Ради справедливости необходимо заметить, что сложность формирования мировоззренческих принципов С. Есенина была определена историческими и жизненными условиями, в которых творил поэт. Например, той напряжённой обстановкой, которая сложилась в первые годы Советской власти и в которой, как отмечал В. И. Ленин, «оставалась известная противоположность интересов рабочих и крестьян» (4).

И всё-таки мы упростили бы идейно-эстетические взгляды Есенина, если бы видели в нём только певца «Руси избяной», «Руси уходящей». Конечно, эта милая его сердцу Русь звучала во многих стихах, но и «Русь советская», как уже говорилось, обретала всё более мощное эпическое и лирическое звучание в его творчестве последних лет. Стоит вспомнить его «письма»— «К женщине», «К деду», «К сестрам», его «Стансы», «Возвращение на родину», «Поэтам Грузии», «Цветы», «Метель», «Персидские мотивы», поэму «Анна Снегина», чтобы убедиться,
насколько многообразными и плодотворными были поэтические открытия Есенина в то время. Они обогатили всю советскую многонациональную поэзию, оказали мощное воздействие на формирование многих творческих дарований и талантов. И эстетический идеал Есенина претерпевал значительные изменения. Есенина уже не удовлетворяло, как прежде, чувственное восприятие красивого, всего того, что было в быту и обиходе старой деревни, «со всеми её петухами на ставнях, коньками на крышах и голубками на князьках крыльца» (5; 41). Он искал «узловую завязь» природы с сущностью человека, он искал символ органического единения образа эпохи с образом человека:

Я не знаю, что будет со мною…
Может, в новую жизнь не гожусь,
Но и всё же хочу я стальною
Видеть бедную, нищую Русь.

По воспоминаниям Г. Леонидзе, во время пребывания Сергея Есенина на Кавказе, и в частности в Тифлисе, его волновали такие сугубо современные темы и мысли, как «смычка рабочих и крестьян», которую по мнению поэта, надо было бы дополнить «смычкой разных народов». И как бы для осуществления этой смычки он задумал большой цикл о Грузии, намеревался сделать переводы из грузинской поэзии. Однако успел, к сожалению, написать только стихотворное послание «Поэтам Грузии».

Подчеркнём, что в формировании поэтического образа эпохи огромное значение для него имела ленинская тема. Современники, например, запомнили творческий вечер в Тифлисе, когда автор читал отрывок из поэмы «Гуляй-поле»:

…Он нам сказал: «Чтоб кончить муки,
Берите всё в рабочьи руки.
Для вас спасенья больше нет —
Как ваша власть и ваш Совет».
……………………………………………..
Его уж нет, а те, что вживе,
А те, кого оставил он,
Страну в бушующем разливе
Должны заковывать в бетон.

Для них не скажешь:
«Ленин умер!»
Их смерть к тоске не привела.
…………………………………..
Ещё суровей и угрюмей
Они творят его дела… (3; 144)

Вот как описывает журналист Н. К. Вержбицкий, хорошо знавший поэта, впечатление от этих стихов, произведённое на рабочую аудиторию:

«Словно холодным ветром пахнуло в намертво притихшем зале.

Несколько секунд стояла напряжённая тишина.

А потом вдруг всё сразу утонуло в грохоте рукоплесканий…»

Много лет спустя о таком же воздействии стихов Есенина, но совсем на другом континенте и совсем на другую аудиторию написал А. Вознесенский: «Сердце сжималось, когда при имени Сергея Есенина в зале вспыхивали аплодисменты. Я читал им его лирику. Думаю, впервые Есенин по-русски звучал со сцены в Канаде» (5).

И всё-таки было бы неправильно, если бы творческий путь Есенина мы изобразили некой прямой линией. Такого быть не может ни с одним поэтом, а тем более с Есениным, который возник как огромное поэтическое явление на рубеже двух миров. В частности, мифотворческие тенденции в его лирике получают новое, ярко лирическое выражение. В его стихотворениях по-прежнему находит различные трансформации коренной образ «древа-жизни». Причём превращения этого образа принимают всё более фантастически странный характер: «человек — дерево— дерево — человек». Всё чаще он повторяет: «Я хотел бы стоять, как дерево, при дороге на одной ноге».

Особенно прихотливо эти превращения выражены в стихотворении «По-осеннему кычет сова…»:

По-осеннему кычет сова
Над раздольем дорожной рани.
Облетает моя голова,
Куст волос золотистый вянет.

Полевое, степное «ку-гу»,
Здравствуй, мать голубая осина!
Скоро месяц, купаясь в снегу,
Сядет в редкие кудри сына. (2; 92)

Мать-природа, весь сельский мир уже не дарили ему прежнего обновления и чистосердечной радости: «И знакомые взору просторы уж не так под луной хороши». В другом стихотворении: «Равнодушен я стал к лачугам, и очажный огонь мне не мил». В третьем:


Восхищаться уж я не умею
И пропасть не хотел бы в глуши,
Но, наверно, навеки имею
Нежность грустную русской души. (2; 187)

Это был конец «литургии избы», которая с такой силой и непосредственностью отразилась в ранних стихах Есенина. Есенин понимал, что он самый поздний и, может быть, самый сильный цвет многовекового крестьянского «древа», которое так цвести, так густо осыпать лепестки соцветий уже не сможет. Вот почему он и считал себя последним поэтом деревни, неизбежно, стремительно вступавшей в машинный век. Вот почему мир природы всё осознаннее, реалистичнее перевоплощался в его поэзии в картину сложных, иногда мучительно запутанных человеческих отношений.

«Внутреннее примирение с собой и миром» Сергей Есенин искал теперь в познании закономерностей общественного бытия, в постижении тайн человеческого сердца. «Вот почему так тянусь я к людям, вот почему так люблю людей». Но с огорчением и отчаянием поэт понимал, что «живой души не перестроить ввек»:

Нет!
Никогда с собой я не полажу,
Себе, любимому,
Чужой я человек. (2; 234)

Чувство отчуждения то проходило, то возвращалось с новой силой — и в этом тяжком борении с внутренним разладом Есенин изнемогал, как от приступов неизлечимой болезни. Однако именно в этот период многие его стихи приобрели поистине классическое совершенство. Ведь даже и тогда, когда по ночам ему плакала зловещая птица, когда при самых тяжёлых утратах ему хотелось «казаться улыбчивым и простым», когда он слагал строки поэтического завещания, — он не переставал в глубинах сердца лелеять образ своей равнинной и раздольной родины, своей голубой Руси:

…Свет луны, таинственный и длинный,
Плачут вербы, шепчут тополя.
Но никто под окрик журавлиный
Не разлюбит отчие поля.

И теперь, когда вот новым светом
И моей коснулась жизнь судьбы,
Всё равно остался я поэтом
Золотой бревенчатой избы.

……………………………………….

Но и всё же, новью той теснимый,
Я могу прочувственно пропеть:
Дайте мне на родине любимой,
Всё любя, спокойно умереть! (3; 79—80)

…Каждой весной по овражистым склонам Рязанщины, по деревенским задворкам и придорожным перелескам, начинает бушевать белая метель черёмухи. И голубое раздолье, воспетое Есениным, неодолимо тянет к себе человека, который может и не знать озорных, взахлёб радостных, напоенных беспредельной любовью к отчему краю строк:

Если крикнет рать святая:
«Кинь ты Русь, живи в раю!»
Я скажу: «Не надо рая,
Дайте родину мою». (1; 130)

Только рано или поздно этот человек узнает их, как узнает и его сын, внук, правнук, потому что без них, без этих строк, без щедрого есенинского дара нельзя уже помыслить голубую и солнечную Русь, нельзя жить ни нам самим, ни нашим далёким потомкам.

__________________________________
(1) Воспоминания о Сергее Есенине.— М., 1975.— С. 299.
(2) Там же. — С. 297.
(3) Воспоминания о Сергее Есенине. — М, 1975. — С. 295.
(4) Ленин В. И. Полн. собр. соч. — Т. 38. — С. 363.
(5) Воспоминания о Сергее Есенине. — С. 395.
(6) Вознесенский А. Взгляд. Стихи и поэмы. — М., 1972.— С. 71.

Метки: , , ,

Оставить комментарий

Comments Protected by WP-SpamShield Spam Filter