» Поэты о поэтах | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.

Рубрика ‘Поэты о поэтах’

ПО ПРАВУ РАЗДЕЛЁННОЙ СУДЬБЫ

Цитируется по: День поэзии. 1976. Л.О. изд-ва “Советский писатель”, 1976, 352 стр.

Несмотря на стремительность времени, знакомство наше было постепенным, медленным. Сначала я прочёл и запомнил её стихи. Я и сейчас их помню. И почему-то мне особенно запомнилось из всей книжечки в серо-голубоватом бумажном переплёте вот именно это стихотворение:

На углу случилась остановка,
Поглядела я в окно мельком:
В желтой куртке, молодой и ловкий,
проходил товарищ военком.

Это было в самом начале тридцатых годов, в библиотеке Ивановской текстильной фабрики-школы, где я, неизвестно по какому праву, был допущен к полкам и, естественно, не пропускал ни одного нового поэтического сборника. Я прочел её книжечку залпом, потом показал её своему соседу по парте, приверженцу Маяковского, Грише Рябинину, и он разделил со мной восторг моего открытия, не преминув, однако, заметить, что она слишком много кокетничает в этом стихотворении со своим военкомом. Он так и сказал «кокетничает», и я удивился этому слову, которое тогда было каким-то чужим в нашем обиходном языке.

Кокетство кoкетством, a военком запал мне в память, и я стал выискивать её стихи в ленинградских журналах и даже нашел её небольшой сборничек, изданный специально для детей.

Так произошло первое знакомство (о котором она ничего не знала и не могла знать), так она и стала частицей моего воздуха, моего света, и мир от общения с ней, от одного её присутствия становился ярче, шире, свежей, многообразней.

Потом товарищ военком прислал мне повестку.
И с этим, уже реальным, военкомом нельзя было спорить, потому что наступило его время, и мы смутно ощущали всю ту грандиозную ответственность, которая, как медленно спoлзающая с вершины века гора, оседала на наши плечи, как бы приучaя к той неимоверной тяжести, которую надо будет вынести сквозь огонь и кровь накатывающейся катастpофы.

Я служил на полуострове Гангут.

За моими плечами уже была финская кампания – мёpзлая кровь на заиндевелых валунах и мёрзлом вереске, тёплые ноздри коня и латунные звёзды, вырезанные из котелков, на столбиках свежих могил друзей, уже соединившихся с вечностью.

За моими плечами была первая книга моих стихотворений, напечатанных Николаем Тихоновым в журнале «3везда», в том самом журнале, где я когда-то выискивал её стихи.

Вот так мы и сошлись, как два жнеца на одном поле, ещё не зная друг друга, но уже соединённые временем и судьбой.

А фашист пёр и пёр на Восток.

Он подходил к Москве. Он окружил Ленинград.

Я работал в газете «Красный Гангут». Я писал листовки, стихи, очерки. Я работал вместе с прекрасным художником Борисом Пророковым. Писем мы почти не получали. Газеты приходили с опозданием и редко. Богом нашей связи с Большой землёй был радист Гриша Сыроватко, принимавший сводки Информбюро и приказы Верховного Главнокомандующего.

Вот у него в радиорубке я и услышал её голос из Ленинграда. Взволнованный женский голос, исполненный колдовской мужественности. Она читала свои стихи просто, как будто разговаривала со всем миром о той страшной трагедии, которую он переживал. И её готовность пойти на всё ради спасения этого мира брала за живое, заглядывала в глаза до той самой глубокой глубины, куда и самому себе заглядывать страшновато.

Мы будем драться с беззаветной силой,
мы одолеем бешеных зверей,
мы победим, клянусь тебе, Россия,
от имени российских матерей.

Я вслушивался в эти слова. Я впервые слушал её голос. Это была наша вторая встреча, и не было между нами ни расстояния, ни времени. Она сняла своим голосом все эти четыреста пятьдесят штормовых километров от Ленинграда до Гангута, начинённых минами, пылающих и гремящих порохом и тротилом.

Она сделала это легко и незаметно.

автор: admin дата: 5th January, 2009 раздел: Поэты о поэзии, Поэты о поэтах

Владимир Бурич

Цитируется по: Сборник “День Поэзии 1966, Советский писатель, Москва, 1966.

В Стамбуле, когда я учился в последнем классе лицея, мой учитель по литературе следующим образом охарактеризовал поэзию: «Поэзия — это отображение наших мыслей и чувств с помощью размера и рифмы».

Правильно ли такое определение? Нет! Потому что за основу взят размер и рифма. За свою жизнь я прочёл бесчисленное количество стихов без размера и без рифм. Кроме того, например, в античной греческой поэзии есть размер, но нет рифмы. Я прочитал также и множество стихов, где есть и размер и рифма. У большинства классиков дело обстоит именно так. Наличие или отсутствие в стихе размера и рифмы не является проблемой национальной формы или национальной традиции. В определённое время в поэзии одного народа становится типичным размер и рифма, а в другое время — отсутствие размера и рифмы. То есть я хочу сказать следующее: поэзию делает поэзией не её форма. А что же в таком случае? Содержание, мысли или чувства? Да, но я прочёл множество вещей, некоторые с размером, с рифмой, некоторые без размера и без рифмы, и большинство из них претендовало на то, чтобы считаться поэзией. И в основе их в большинстве случаев лежали очень глубокие, очень справедливые, очень возвышенные, очень человечные и очень передовые мысли и чувства, но, увы, это были не стихи. Как же в таком случае определить поэзию? Что такое поэзия? До сего дня я не услышал более или менее конкретного определения поэзии. Тут не помогут ни такие рассуждения, вроде того, что поэзия — это птичий щебет или львиный рык. Авторы подобных определений берут за основу то же, что и мой учитель в лицее. Трудность определения поэзии состоит ещё и в следующем: поэзия, которая возникла раньше других родов искусства слова, по-прежнему идёт впереди всех других родов литературы, возникших после неё, и по сравнению с ними развивается гораздо быстрее. Разрушив стены, которые были возведены вокруг неё в определённое время, она расширяет свои границы, свои возможности. Как же втиснуть в рамки вечного, неизменного определения такое искусство, которое само не вмещается ни в какие границы? Всё это я говорю, конечно, неспроста.

автор: admin дата: 2nd January, 2009 раздел: Поэты о поэтах, Советская поэзия, Фронтовые поэты

К ВЕРШИНЕ ВЕКА

Цитируется по: День поэзии. 1976. Л.О. изд-ва “Советский писатель”, 1976, 352 стр.

В истории советской поэзии есть много вершин, отмеченных особым вдохновением и волей. Таковы последние, итоговые книги Эдуарда Багрицкого, Бориса Пастернака, Владимира Луговского, Михаила Светлова, Леонида Первомайского.

Недавно к этим вершинам, светящим алмазным блеском издалека, прибавилась ещё одна. Я говорю о завершённой в последние годы книге «К вершине века» Николая Брауна, изданной в 1975 году.

Николай Браун прошёл многолетний сложный творческий путь. Первая книга поэта называлась «Мир и мастер». Стихи о цветных кораблях, грезившихся ему ещё в далёкой юности, кажутся мне сейчас предугадыванием тех грозных боевых кораблей, с которыми поэт-боец связал свою судьбу в годы Великой Отечественной войны.

Стихи о Родине, любимой России, поэтическая присяга близким его сердцу Украине и Белоруссии составляли как бы ядро беспокойной, взволнованно воспевающей мир, вечно молодой поэзии Николая Брауна.

Влюблённый в творчество Пушкина, Некрасова, Баратынского, Фета, Николай Браун воспевал героическое прошлое нашей Родины, радовался восхождению её на новые славные рубежи. Поэт был неотделим от народа, радовался его победам, сердцем переживал выпавшие на долю советских людей испытания.

Книга «К вершине века», датированная 1968—1973 годами, стала как бы вершиной всего созданного поэтом.

Запев, зачин — всех дел начало,
И первый взмах,
И первый шаг,
Корабль, идущий от причала,
И путник с посохом в руках,
И занесённый дровосеком
Топор,
И лёгкое весло,
Что по веленью человека
Ещё на волны не легло.

автор: admin дата: 23rd December, 2008 раздел: Забытые имена, Поэты о поэтах, Советская поэзия

Иннокентий Оксёнов (1897—1942)

Цитируется по: День поэзии. 1976. Л.О. изд-ва “Советский писатель”, 1976, 352 стр.

Иннокентий Александрович Оксёнов (1897—1942), поэт, критик, литературовед — заметная фигура на общем фоне ленинградской литературной жизни двадцатых — тридцатых годов, и то, что им создано в пору общего становления советской культуры, не должно быть забыто.

Молодой в ту пору врач-рентгенолог, он, наряду с основной своей профессией, с увлечением отдавал свободное время зарождавшейся советской поэзии, действенно участвуя в ней и как поэт, и как взыскательный и тонкий автор критических статей и литературоведческих исследований. Его перу принадлежит содержательное эссе «Некрасов и Ал. Блок» (1921). Он одним из первых писал о стихах Н. Тихонова и прозе Ю. Тынянова, он автор первого по времени обстоятельного очерка о жизни и творчестве Ларисы Рейснер (1927). Журналы и альманахи той поры («Ковш», «Содружество») охотно печатали его стихи и критические обзоры. Он был учёным секретарём Пушкинского общества (1937—1941), где выпустил монографию «Жизнь А. С. Пушкина» с послесловием К. А. Федина, активно сотрудничал в ЛОКАФе, куда привлёк его организатор этой писательской военно-литературной группы Вс. Вишневский. Словом, Ин. Оксёнов был весьма разносторонним деятелем молодой советской литературы, непосредственным участником её первичного созидательного периода на берегах Невы.

Но с наибольшей полнотой его творческая личность выразила себя в поэзии, которой он предавался с особым увлечением, справедливо полагая, что лирика имеет все права занять достойное место в становлении молодой советской культуры.

Поэтическое наследие Ин. Оксёнова невелико — два небольших стихотворных сборника: «Зажжённая свеча» (1917) и «Роща» (1922), не считая журнальных публикаций и того, что осталось после смерти автора в 1942 году во время ленинградской блокады. Но и это немногое даёт представление о творческом почерке поэта, отмеченного чувством вкуса и взыскательным отношением к поэтическому слову. Традиционные формы русского стиха он стремился привести и соответствие с требованиями реалистических норм советского искусства с той же последовательностью, с какой в своих критических статьях являлся убеждённым продолжателем публицистических и литературных заветов А. В. Луначарского.

Я помню Ин. Оксёнова едва ли не с первых его шагов на литературном пути. Помнится он мне и в обстановке горьковского «Дома искусств», и позднее, в середине двадцатых годов, в ленинградской писательской группе «Содружество», куда входили прозаики: Б. Лавренёв, М. Козаков, Б. Четвериков, Н. Баршев, А. П. Чапыгин; поэты: Н. Браун, М. Комиссарова и пишущий эти строки, а в качестве критиков: П. Н. Медведев, исследователь творчества А. Блока, и Ин. Оксенов, хотя с большим основанием его можно было отнести к поэтам.

Его беседы и сообщения о новинках поэзии и прозы тех лет, за которыми он тщательно следил, всегда являлись живым и существенным дополнением ко всем нашим спорам. Сверстник многих из нас по творческому стажу, он казался нам наиболее осведомленным во всём, что касалось основных вопросов литературы и искусства.

Встречались мы и на заседаниях Пушкинского общества, и на обсуждениях произведений военно-морской тематики под председательством Вс. Вишневского, и в редакции одного из первых критико-библиографических журналов «Книга и революция».

В последний раз я видел Иннокентия Александровича в тяжёлые дни ленинградской блокады в «Ленинградской правде», куда он пришёл уже истощённый голодом, с трудом одолевая лестницу, пришёл с горячим желанием «быть чем-нибудь полезным в обороне Ленинграда».

Ин. Оксёнов был человеком исключительной скромности, и его поэзия во многом отразила эти черты его характера. Надо к этому добавить неугасимый, действенный интерес к советской литературе, которой он отдавал много творческих сил, хотя и его научная медицинская работа в равной мере являлась делом его жизни.

После него остались незавершённые замыслы и оконченные произведения, в том числе и подробные дневниковые записи, относящиеся к литературе и литературному быту Ленинграда двадцатых — тридцатых годов, ценные документы эпохи.

Посмертная публикация его стихов осуществляется с разрешения его дочери Е. И. Оксёновой.

Вс. Рождественский

КОКТЕБЕЛЬ

В лиловой дымке пепельные горы —
Пустынный Юг, бесплодный Карадаг.
Здесь были Вы. И в дальние просторы
Ваш теплоход ушёл. Пусть будет так!

Сияла осень солнечно-сухая,
И наставал вечерний лунный час.
Морской прибой, медлительно вздыхая,
Со мною вместе тосковал о Вас.

Кто пил вино любовного прощанья,
Хоть будь оно из самых сладких лоз,
Тому горька печаль воспоминанья,
Что навсегда с собою он унёс.

Но если в сердце, скованном годами,
Отдастся плеском давняя волна,
В сознании мгновенно вспыхнет пламя:
Как жизнь скупа — и как щедра она!

1936—1938

* * *

За то, что солнце дарит реже
И гуще золотистый сок,
За свежесть голых побережий,
Где солью высушен песок,

За то, что путник твёрдым шагом
Легко восходит по скалам
И над отвесным Карадагом
Ещё вольней кружить орлам;

И за безветренные ночи,
Когда раскинут млечный мост
И остаётся долгий росчерк
От мерно падающих звезд,

А сердце замирает чаще
В ночном предчувствии разлук,
И горячей в тени молчащей
Прикосновенье нежных рук;

За шорохи багряных листьев
И запылённые стволы,
Где розовеющие кисти
Свисают, сонно-тяжелы,

За то, что наступает отдых
И радость каждому стеблю,
За прелесть тайную природы
Я осень крымскую люблю.

1939

* * *

Мы можем говорить о чём угодно,
И лёгкость стала другом наших встреч.
Но за словами слышу я свободно
От сердца к сердцу льющуюся речь.
Весенних трав нам был понятен шорох.
Я меж деревьев видеть Вас привык,
Не потому ли в наших разговорах
Есть и другой, таинственный язык…
И все слова становятся живыми,
Как лёгкий шелест вековых берёз
На островах, откуда Ваше имя
Приморский ветер мне весной принёс.

1940

* * *

Волненье сада в этот вечер мглистый
Ещё не скоро даст тебе заснуть.
Не надо книг. Сейчас ни символисты,
Ни даже Пушкин не укажет путь.
Но если Дня прошедшего избыток,
Как лёгкий хмель, горит в твоей груди,
Вновь оживает то, что позабыто,
И примешь всё, что будет впереди.
И ты — уже другой. Твоё дыханье —
Оно как вздохи ветра за окном,
Как шёпоты листвы — напоминанье
О близком, и заветном, и родном.
Тогда, подобно головокруженью,
Вначале чуть заметное ещё,
Стиха неповторимое движенье
Под сердцем отзовётся горячо,
Но никогда потом не вспомнить ясно,
Как ты нашёл желанные слова,
Которыми поэт располагает властно
В короткие минуты торжества.

1940

автор: admin дата: 23rd December, 2008 раздел: Воспоминания друзей, Поэты о поэтах, Советская поэзия

Александр Гитович (1909-1966)

Цитируется по: Цитируется по: День поэзии. 1976. Л.О. изд-ва “Советский писатель”, 1976, 352 стр.

В этом году исполняется десять лет со дня смерти Александра Ильича Гитовича.

Летом 1966 года мы с женой снимали комнату в поселке Бетково, в двадцати километрах от Луги. Вечером 10 августа пришла к нам девочка из соседней деревни, где почта, и протянула мне половинку тетрадочного листа в клеточку: там было написано что-то от руки. Это была запись телефонограммы из Ленинграда, принятой ещё утром. Из неё мы узнали, что в посёлке Комарово скончался Александр Ильич Гитович. Мы немедленно поехали автобусом в Лугу, оттуда поездом в Ленинград, а оттуда на такси в Комарово. Помню, на шоссе между Репином и Комаровом в одном месте лежало несколько поваленных ветром деревьев, шофёр с трудом, впритык к кювету, провёл там машину. Он сказал, что третьего дня здесь был ураган, который узким клином прошёл над Зеленогорском и Комаровом и причинил немало бед и природе, и людям, и особенности сердечникам.

Похороны состоялись 11 августа на Комаровском кладбище. Могила была вырыта недалеко от могилы Анны Андреевны Ахматовой,— она, как известно, умерла тоже в 1966 году, в марте. Последние годы своей жизни Анна Андреевна и Александр Ильич были очень дружны, она весьма уважала его и как поэта, и как мужественного и правдивого человека.

Провожающих было довольно много. Звучали прощальные речи, но кто именно говорил и что именно говорилось, я не помню. Произнёс и я несколько сбивчивых расставальных слов, но что именно сказал, тоже не помню. Во мне всё нарастало чувство невозвратимой потери, и это чувство как бы выдавливало из души dсе остальные впечатления того дня. У меня плохая «теплопроводность»: и радости, и печали доходят до меня не сразу.

Когда в Беткове девочка принесла с почты ту печальную телефонограмму, я, разумеется, понял, в чём дело, но осознания всей тяжести утраты у меня ещё не было, оно навалилось позже.

Александра Ильича Гитовича я, как читатель, знал с начал тридцатых годов по его книгам «Мы входим в Пишпек», «От Севера к Югу» и «Артполк». Но лично с ним познакомился я только в 1936 году. Он был не только талантливым и очень строгим к себе литератором, а и очень отзывчивым, душевным человеком и очень помог мне в моей литературной судьбе — и как добрый старший друг, и как руководитель молодого объединения при Ленинградском союзе писателей.

И вот прошло десять лет со дня его смерти.