» Степан Щипачёв. Стихотворения (продолжение) | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.
автор: admin дата: 7th April, 2009 раздел: Советская поэзия, Стихотворения

Степан Щипачёв (1899 – 1980)

Стихотворения

Цитируется по: Щипачёв С. П. Тебе — до востребования. Лирика. Оформление В. Медведева. М., «Дет. лит.», 1975.

Стр. 61 – 120

ГОРНЫЙ КЛЮЧ

Где к скалам жмутся тени,
как овцы от жары,
он вырвался, весь в пене,
из каменной горы.
Бежит — дитя природы —
студёный ключ в сады,
в поля и огороды,
и сладок звук воды.
Спроси туркмена: так ли?
Чтоб знал удачу труд,
глубокий ключ до капли
в колхозах разберут.
Ячмень, поспевший к сроку,
колышется, усат,
и тень через дорогу
кладёт широкий сад.
Земля жаре не рада,
суха и горяча,
но в гроздьях винограда
есть холодок ключа.
Ничто не помешает,
дорога далека:
он путь свой продолжает
в прожилках стебелька.

1948

* * *

Бывают невесты и нынче: одна
богата, другая бедна.

Есть девушка где-то. Полмира пройдёшь –
богаче невесты себе не найдёшь.

Богата она не добром в сундуках —
счастье твоё у неё в руках.

1948

БЬЮТ КУРАНТЫ

Встали все. Уже двенадцать ровно.
Бьют куранты: старый год прошёл.
Хорошо, друзья, под общим кровом
сесть за шумный новогодний стол.
Бьют куранты на кремлёвской башне.
Жаль, такого нет у нас стола,
чтобы вся семья народов наших
вместе встретить Новый год могла.
Но пускай горами и долами
многие друзья разделены,
всё равно, везде оно над нами —
небо звездное родной страны.
Если за столом в минуты эти
нет с тобой любимой — всё равно,
слушая полночный голос меди,
в мыслях с нею поднял ты вино.
Широки советские просторы.
В недрах — уголь, золото и медь.
Так высоко громоздятся горы —
месяц может за хребты задеть.
Но пускай горами и долами
многие друзья разделены,
всё равно везде оно над нами —
небо звездное родной страны.

1948

ЦВЕТЫ

Мне в Заполярье, на краю земли,
на вечере цветы преподнесли.
много ездил, но нигде цветам
не радовался так, как там.

Они росли в сырой, холодной мгле,
на каменистой, сумрачной земле.
Земля, чтоб даром лето не прошло,
им отдала последнее тепло.

1951

ДВОЕ

Над морем ударил гром,
вздымаются волны всё круче,
и белая чайка крылом
черкнула по тёмной туче.

И крупные, косо летя,
пятная песчаную кромку,
студёные капли дождя
пустились бегущим вдогонку.

И пляж опустел, притих.
На нём, где скала нагая,
лишь двое остались; их
и ливень не испугает.

Обнявшись, они стоят
почти что с волною вровень.
Сплетается с молнией взгляд,
сливаются с тучей брови.

1953

* * *

Как не славить мне строкой свободной
мирозданья холод ледяной,
если есть в нём среди пыли звёздной,
меж планет летящих шар земной;
если в тихом голубом сиянье
даже с Марса, может быть, видна
смутным, чуть заметным очертаньем
на Земле Советская страна!
Океанами она омыта,
горы к самым звездам подняла;
в ней мне дорог даже след копыта,
даже пыль дорожная мила.

1954

ЛУНА

Вот выкатилась на город,
на ржавчину крыш луна.
На ней обозначены горы
и кратеров глубина.
Ещё и домов не выше,
не выше вечерних огней,
и кажется, можно с крыши
приставить лестницу к ней,

1954

СЛЁЗЫ

У горя много слёз. О них, солёных,
я умолчу, чтоб не смущать влюблённых,
которых вы застали бы одних
на той скамье, в конце глухой аллеи.
Есть слёзы и у радости; от них
лицо любимой женщины светлеет.
Так пусть не замутят их чистоту
те слёзы, что сжигают красоту!

1954

ЮНОСТЬ

Стала легендою, знаменем, песней,
рвущейся в завтрашние просторы,
юность дружинников Пресни,
юность матросов «Авроры»,

Низко склонялась над картой, над книгой,
чубом то чёрным, то русым
юность отважных комбригов,
и комиссаров безусых,

Шахты, заводы в снегах вырастали;
Путь открывался не узок, не мелок.
Мы комсомольцами бывшими стали —
юность всё так же гремела;

с тем же упрямством своим неустанным
в бури таёжные, брови не хмуря,
рыла первые котлованы
города юности на Амуре;

землю пахала, училась юность,
резала сталь, бинтовала раны,
бой приняла
в тот рассвет
в июне,
в танках горела, шла на тараны.

Юность к ребятам нагрянет быстро
и поведёт по дороге верной,
если в ней будет хоть искра
юности той бессмертной.

1955

* * *

Ты знаешь сам, прильнув к плечу плечом,
в её груди тобою сердце бьётся;
его просить пе надо ни о чём:
само на грусть и радость отзовётся.
Нет мягче и доверчивей его!
И ты не потому ли им играешь,
что всё ещё не знаешь одного —
ты гордости его ещё не знаешь.
Оно снесло б и горечь испытаний,
лишь биться б для тебя, тебя любить…
Ты это сердце бойся оскорбить.
Когда оно от боли твёрдым станет,
то и слезой мужской не растопить.

1957

В СТЕПИ

Едет парень верхом. Взъерошил
ветер волосы. Туча близка.
Много девушек в мире хороших,
только нету любимой пока.

В травы молния бьёт навесная,
и от тучи бежит холодок.
Капля падает и не знает,
на какой упадёт цветок.

1959

ОКОНЧИВ ИНСТИТУТ

Зима.
И горы вдалеке белы,
и окна — прямо в степь.
Светла больница.
Во всех палатах зимний день глядится
в большие окна, в чистые полы.

Живёт одна.
Далёко от родных,
от милого, что письма шлёт всё реже.
Ей зимний день глаза немножко режет
у белых коек тяжелобольных.

Кто скажет ей, что это путь не тот!
За этим днём — по-здешнему морозным —
пройдут и зимы у неё, и вёсны,
случиться может, и любовь пройдёт.

Всё в жизни будет: слезы на щеке и
выдержка, вернувшаяся снова,
когда не будет пульса у больного
уже на холодеющей руке.

За этим парком Сырдарьи приток
торопится к степям необозримым,
и жёлтые и голубые дымы
клубит индустриальный городок.

1960

* * *

Сверкает полночная эта краса
не для влюблённых одних.
Звёзды студёные, как роса.
Светло в мирозданье от них.
Одна покатилась, у дальней ветлы
упала в сырую траву.
Светло в мирозданье, и думы светлы
о том, что дышу, что живу,
что вместе со всеми держу ответ
за наши и за грядущие дни,
что эти звёзды, льющие свет,
для всех одни,
что жить народам недолго врозь —
дорога у всех одна.
Ведь если есть у Вселенной ось,
на ней поворачивается она.

1961

ДОБРОТА

Эх ты, доброта, доброта!
Добротою слыть погоди:
никакая ты не доброта,
если хочешь всем угодить.

Доброта —
это та,
от которой пятится ложь,
негодяя бросает в дрожь.

1961

* * *

Пускай обойден в чём-то — не жалею.
Я тот же всё, доверчивый душой,
и так же всё светлеют и теплеют
глаза от радости чужой.

1961

* * *

В то далёкое загляни-ка.
Там зверей и птиц голоса.
Земляникой да костяникой
в Зауралье полны леса.
Дружной стайкой идут ребята.
Рдеют ягоды в туеске.
Отпечатаны лунки пяток
между соснами на песке.
Семилетним да восьмилетним
нет и дела ещё до забот.
Не бойчее других, не приметней
в этой стайке парнишка идёт…

В то далёкое загляни-ка.
Вьётся тропка, лесная гать.
Он с винтовкой в руках и с книгой —
людям счастье идёт искать.
С добрым сердцем, открытым взглядом
он идёт и идёт сквозь года.
Рядом смерть проходила, и рядом
пострашней проходила беда…
Вспомнит это — и сердце стынет.
Пусть невзгоды встречал не один,
нелегко он пришёл к вершине
неподкупных своих седин.

1961

* * *

У девушки имя Лидия,
а в паспорте вывели — Лилия,
и девушка плачет, глаза утирая платком:
— Я не хочу называться цветком. —
А сама так нежна, так тонка,
словно и впрямь стебелёк цветка.

1962

* * *

Жестковат её бровей излом,
но глаза нисколько не сердиты.
Рыжие — тугим узлом,—
ловно в бронзу волосы отлиты.

Где-то кружит и его тропа.
Он придёт (недалеко до встречи!)
этот узел растрепать,
расплескать на плечи.

1962

НЕЗНАКОМАЯ

Субботний день — уже темно —
в работе отсверкал,
и ты сидишь в фойе
кино на сквозняке зеркал.

С раскрытой книгою, одна,
хоть парочки кругом.
На шее родинка видна
под лёгким завитком.

И бровь надломлена, строга,
когда ты смотришь вниз.
В привычных ссадинках рука
касается страниц.

Заметно пальцы погрубей,
чем у иных. Чуть-чуть.
И я хоть что-то о тебе
по ним узнать хочу.

Субботний день — уже темно —
в работе отсверкал,
и ты сидишь в фойе кино
на сквозняке зеркал.

1962

ПОД ЛИВНЕМ

Уже воды поверх лодыжек было,
уже по улице текла река.
Толкало в грудь и по коленкам било,
а у девчонки юбка коротка.

Под небом грохотавшим и сиявшим
они сквозь ливень, в молниях косых
бежали, за руки по-детски взявшись,
весёлых глаз не пряча от грозы.

В подъезде кто-то, обтирая стены,
ворчал на молодость.
Сухой, степенный.

1962

ПО РОСЕ

Сегодня выходной
у горожанки этой —
не очень молодой,
кокетливо одетой.

«Ах, туфельки! Их надо
беречь: других-то нет».
Разулась, как когда-то
в свои пятнадцать лет.

На небо посмотрела.
Кружится голова.
К ногам незагорелым
льнёт росная трава.

А небо сине…
Глянуть —
глаза ещё синей.
Ромашки на поляну
сбежались молча к ней.

Как это просто, мудро:
букет сырых цветов.
Он пахнет полем, утром,
букет сырых цветов.

Лежат ромашки сонно
во весь недлинный рост.
Склонись, дыши озоном
всех отгремевших гроз.

Строка моя простая,
как по росе следы…
Мне жаль, что увядают
цветы.

1962

В ЧИТАЛЬНОМ ЗАЛЕ

Торопливы записи в тетради.
За работой глаз не подняла.
И записка — беленький квадратик —
залежалась на краю стола.
Аспирантка
собранна, пытлива.
Размышляя над иной строкой,
волосы овсяного отлива
поправляет медленной рукой.
А в записке (почерк безупречен)
был игривый, но прямой намёк:
«Вас, миледи, в этот лунный вечер
некий рыцарь проводить бы мог».
Кто-то мнил, видать, что не напрасно
с этой женщины не сводит глаз,
а она страницы о прекрасном
перечитывает третий раз.
В давнем веке жил мудрец-философ,
но с живыми входит в тихий зал.
Этой женщине светловолосой
он всего ещё не рассказал.
Он внушает всею правдой строчек,
что прекрасное — оно вокруг:
в блеске полдня, в белых звёздах ночи
и в творениях ума и рук.
Без него и дружба жить не может,
и в любви не может быть порук…

Аспирантка прочитала всё же
ту записку, стала бровью строже
и чему-то улыбнулась вдруг.

1962

* * *

Мир — сад под ливнем.
Он вечно шумен.
Я скоро покину этот сад
и знать не буду — когда я умер:
вчера или тысячу лет назад.

1962

ДАЛЁКОЙ

К тебе никакие нейдут поезда,
ни в ранний, ни в поздний час.
Не страны, не города —
века разделяют нас.

Послать телеграмму? Позвонить?
Туда адреса строги.
Но что это, что? Неужто они?
Сквозь время — твои шаги.

Уж не с космодрома ль торопишься ты,
вернувшись на Землю с далёких планет?
Легко и светло от твоей красоты,
какой на Земле ещё, может быть, нет,

Я вижу тебя не в кухонном плену,
не домохозяйкой — хозяйкой Земли.
Идёшь, и дорожку во всю длину
душистой метелью сады замели.

Кому-то любовницей или женой,
вернее, возлюбленной будешь там, а
я, я хотел бы хоть строчкой одной
к твоим прикоснуться устам.

1962

* * *

Лета не скроешь: долго я живу,
но от строки, от рук гоню усталость.
В минуту злую смерть не позову,
не возропщу, что мало жить осталось.

Пускай теснят меня мои лета,
умру, недолюбив, недомечтав.

1962

* * *

На жизнь свою я не хочу пенять,
готов любую непогоду встретить.
В делах подённых пронизал меня
свет подступающих тысячелетий.

Мне годы наши всех других родней,
они — судьба моя и вдохновенье,
и всё ж грущу, что я цепями дней
прикован к дате своего рожденья.

1962

НАЙДУ ЛИ ТЕ СЛОВА?

Берут мальчишки и девчонки в руки
мои стихи, и прям их разговор.
Но в мир придут и дети их, и внуки…
Вот перед теми будет каково?
Пытливый век науками торопит,
велит искать созвучную строку,
а я задачки не решу на дроби.
Что кибернетикам сказать могу?
Чем физикам сердца сумею тронуть?
Да речь и не о физиках одних.
Найду ли те слова, те электроны,
чтоб сила и сиянье шли от них?
Юнцы, мужая, всё осмыслят сами,
но я не верю, что разлюбят стих.
Ведь и они, идущие за нами,
как мы, смеяться будут и грустить,
как мы, мечтать, влюбляться, ждать свиданий,
и, может, вспомнится и дорога
кому-то в тихую минуту станет
полузабытая моя строка.

1962

ГОЛОС

Порой мне кажется:
тихи
в наш громкий век
мои стихи.

Но были б громче —
вдвое, втрое,—
перекричишь ли
грохот строек?

Пускай иным не угодишь,
во мне уверенность всё та же:
кричать не надо,
если даже
ты с целым миром говоришь.

1962

* * *

Меня тревожит мысль простая:
как быть, чтоб год прошёл не зря?
Сижу, невесело листая
нетронутые числа января.

Под окнами пылит пурга,
и, словно тропка человеку
по чистому навьюженному снегу,
на лист ложится первая строка.

Январь 1963 г.

ДЕНЬ ПРОШЁЛ

День прошёл:
прикоснулся к минувшему краем.
Где-то тут. Ещё рядом. Достанешь рукой.
Но делами, событиями напирая,
оттесняет его другой.

Оттесняются так и тысячелетья:
за вторым — уж не очень в далёкий год —
полуночной метелью ворвётся третье,
но и третье придёт и пройдёт.

Будет полниться прошлое — книга земная,
И потомок из дальнего далека,
нашей эры события вспоминая,
может спутать порою не дни, а века.

Я гляжу на закат.
День ещё не минул.
Только солнце ушло за леса и за пашни.
Я перо не в чернила, в зарю обмакнул,
чтобы красным вписать
день — ещё не вчерашний.

Январь 1963 г.

* * *

Мне тягостно видеть глаза хулигана
над пеной, над краем пивного стакана.

Как смеет такой называться мужчиной!
Он женщину бьёт.
Рот набит матерщиной.

Для этого ли
сыночком милым
когда-то его называла мать,
баюкала, грудью кормила.
учила русскую речь понимать!

Февраль 1963 г.

«МЛАДОЕ, НЕЗНАКОМОЕ»

Среди молодых (и не только где-то)
он есть и у нас, тот ползучий сорняк,
но я не об этом сейчас, не об этом,—
хочу говорить о хороших парнях.

Не трогала бритва иной подбородок,
но парни — тот с калькой, тот с книгой в руке.
Красивые, шумные дети народа —
они и на тракторах и у ракет.

Пусть в чём-то порою бывают наивны,
но строгую выдержку каждый хранит,
когда в истребителе реактивном
его выстреливают в зенит.

Они, в ускорителях атом гоняя,
не очень боятся и смерти самой,
и с белой зимовки, где гладь ледяная,
шутливые письма напишут домой.

К таким не подступятся типы безродные,
любому подонку укажут порог.
А узкие брюки и даже бородки
я никогда им не ставил в упрёк.

Такие страну и планету изменят,
доделают тысячи наших дел.
И если задумаешься о смене,
то я бы, пожалуй, иной не хотел!

Февраль 1963 г.

УПАЛО ЯБЛОКО

Под южным небом в полудённый зной
упало яблоко на шар земной.

И был отмечен
приглушённый стук —
стук яблока, упавшего в саду.

В тревожном мире в полудённый зной
упало яблоко на шар земной.

Февраль 1963 г.

МОЛОДЫМ ПОЭТАМ

Я Есенина видел,
я Маяковского слушал.
Что ж, стариком зовите,
сердце и впрямь всё глуше.

Нет, не хочу сдаваться,
глядя на юные лица,
пусть вам всего за двадцать,
пусть вам всего под тридцать.

Да, вы годитесь по праву
мне в сыновья и внуки,
я же, как равный равным,
вам пожимаю руки.

Я не ищу покоя.
Есть дорога другая:
с дерзкою вашей строкою,
может, ещё потягаюсь.

Он и суров и прекрасен,
мир, где работы — горы.
Руку, друзья,—на согласье,
руку — на споры!

Февраль 1963 г.

ЛЕСОМ ХОЧУ НАДЫШАТЬСЯ

Лесом хочу надышаться,
вьюгами надышаться,
жизнь не напрасно прожить,
правды во всём держаться,
правдой одной дорожить.

Солнце — оно надо мною,
звёзды — они надо мною.
Я и у них на виду.
В жизни не стороною —
главной дорогой иду.

Может, я сердцем мягок,
может, я словом мягок,
может, нет громкой строки,—
только под красным стягом
я не сбивался с ноги.

Март 1963 г.

* * *

Когда накреняется купол звёздный,
чтоб неба край обмакнуть в рассвет,
одним влюблённым ещё не поздно
сидеть на скамейках, бродить по траве…
Бродить по траве, на звезды смотреть…
С улыбкой потом засыпать на заре.

Март 1963 г.

ПОЭЗИЯ

Когда, ища слова живые,
в душе поэзия проснулась?
Её увидел я впервые
в дождинке, что у глаз блеснула,
в порханье утреннем синицы,
в коленцах соловьиных звонких
и в капле нота над ресницей
с серпом склонявшейся сестрёнки.
Её внушали мне не арки,
а люди, что тесали камень,
пальба, когда казался жарким
булыжник под броневиками.
Но, тех побед целуя флаги,
поэзия глядится в дали.
Не для неё ли на рейхстаге
потом автографы остались?
И нелегки её дороги:
ведь в жизни не одни победы,
ведь и она за всё в тревоге —
за жизнь ребёнка и планеты.
Сперва дождинкою блеснула
она возле капустных грядок,
а после в душу заглянула
прищуром ленинского взгляда.

Март 1963 г.

РОВЕСНИКУ

Гремела война, кровавя свой след,
размалывая нации, расы…
Революция… а тебе восемнадцать лет!
Как здорово это, как это прекрасно!

Всё двигалось, пело. Флаги кругом.
На лицах как будто и не было хмури.
История дула ещё ветерком,
ещё ветерком, а не бурей.

Всё было ещё в наброске, вчерне.
Дворцы не дрожали ещё от прикладов.
Но ты разобрался — на чьей стороне
в ряды становиться надо.

Не прятался после от пуль юнкеров,
что в Зимнем по лестницам пятились в страхе.
Той ночью октябрьской дымом костров
шинель и обмотки твои пропахли.

Угадываю по твоей седине —
ты многое видел… Знаю, знаю:
ты юность далёкую вспоминаешь
с самой Историей наедине.

Есть мира огромность и дел огромность.
И каждому юноше в нашей стране
желаю,
чтоб к старости было что вспомнить.
Вот так же — с Историей наедине.

Апрель 1963 г.

14 апреля 1930 года

Бежали ручьи молодые, быстрые.
Апрель звенел и сиял синевой.
Когда бы не Маяковского выстрел,
весна ликовала бы над Москвой.

Она бы врывалась лучами всеми
к его столу, к тяжёлым рукам,
но он из сияния рухнул в темень,
стриженою головою к векам.

Сжав судорожно холодок металла,
быть может, немного дрожала рука.
О, как в те мгновенья ему не хватало
чьей-то улыбки или звонка!

Бессильными стали б смертельные нити,
и боль отлилась бы в железный ямб…
Почаще друзьям звоните,
почаще руку жмите друзьям!

Апрель 1963 г.

* * *

Не оттого ли она хорошеет,
что руки её, по-лебяжьи легки,
касаются крепкой коричневой шеи
и рук загрубелых мужских.

Ночные деревья листвою лепечут,
невнятно лепечут далёкой звезде
о том, как податливы девичьи плечи,
податливы счастью… а может, беде…

Май 1963 г.

ДЕНЬ

Отчеканенный моей страной,
день, как звонкая монета, золот.
Солнца лик — на стороне одной,
на другой — сияют серп и молот.

Я хочу, чтоб труд мой стоил
золотого прожитого дня.
Их ведь не без счёту у меня:
можно ли их тратить на пустое!

Август 1963 г.

ЯГОДЫ

Под куполом
лёгких уральских небес
тайга обступила
город Асбест.
Тайга обступила
город Асбест,
а в этой тайге
столько ягодных мест!
Брусника, черника —
под каждой сосной.
Рассыпались девушки
стайкой цветной.
Брусника красна,
а черника черна.
Из девушек тех
всех милее одна.
Лучистая темень —
в глазах озорных,
и губы немножко
от ягод черны.
И кто-то — он есть,
он девушке люб —
коснётся губами
нетронутых губ.

Август 1963 г.

ТРАКТОРИСТ И СОЛНЦЕ

Паренёк-тракторист
пашню мнёт колесом.
Он и солнце
всё ближе
друг к другу лицом.
Вышло солнце
горбушкой,
потом половиной.
Не затмит его трактор
высокой кабиной.
Медлит солнце.
Ещё
не слепит, не печёт,
только лучиком
трогает парню плечо.
Только лучиком трогает:
вот он — задень.
Жизнь долга впереди,
долог день…

Сентябрь 1963 г.

* * *

Наверно, и вы бы приметили сразу
её, сероглазую.

Вокруг бело
от первой разыгравшейся вьюги.
Сугробы на тротуар намело…
Она раскраснелась,
озябли руки.
Скользят и вязнут в снегу каблуки,
но всё торопится кому-то навстречу.
Снежинки легки,
засыпали в шубке нейлоновой плечи.
А вьюга поёт на все голоса,
сечёт лицо всё резче и резче,
но кто-то в серые глянет глаза,
сквозь вьюгу шагнув навстречу.
Касаясь распахнутых глаз,
снежинки порхнут по ресницам,
и серые глаза
не раз
кому-то потом будут сниться.

Октябрь 1963 г.

ПОМНЮ…

Не спрашивайте меня,
я не помню,
как замешивалась квашня
Галактики нашей огромной.
Но
не успевшую остыть Землю,
горячие океаны,
вздыбленные земные пласты
помню.
Помню, дышали вулканы.
Они дышали в горячей тьме
под мглисто-багровыми небесами.
Каменный уголь?
Помню, шумел
не пламенем в топках —
лесами.
Точного у меня
дня рождения нету.
В календаре не ищите дат.
Я — ровесник планеты,
месяц — мой младший брат.
Я знаю большие и малые меры.
И в буре не только теперешних дней
встречал и до нашей эры
немало надёжных людей.
Помню: пахло листвою прелой,
и грозен был гладиаторов шаг,
и в Спартака летящие стрелы
свистели у меня в ушах.
Жизнь моя была не слепая,
какой бы когда ни вздымался вал.
Меня и Чапаев товарищем называл.
Какою меркой меня ни мерьте,
я весь на виду, с головы до ног.
Я знаю, и после смерти буду не одинок.
Я друзьями оброс, как садом.
А о семье, о моей родне
спросите Родину, а будет надо,
спросите Вселенную обо мне.

Октябрь 1963 г.

Метки: , ,
  1. Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов. » Blog Archive » Степан Щипачёв. Стихотворения (окончание) сказал,

    […] Начало сборника: 1.Щипачёв С.П. Тебе — до востребования. Стр. 13-60 Продолжение сборника: 2.Щипачёв С.П. Тебе — до востребования. Стр. 61-120 […]

Оставить комментарий

Comments Protected by WP-SpamShield Spam Filter