» Поэты о поэтах | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.
автор: admin дата: 12th June, 2009 раздел: Воспоминания друзей, Поэты о поэтах, Советская поэзия

БОРИС СЛУЦКИЙ

ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА

Цитируется по: Сквозь время. Сборник. М., “Советский писатель”, 1964, 216 стр.

Был октябрь 1941 года, один из самых тяжёлых для Москвы дней октября — 16 или 17 число.
Немцы наступали где-то у Можайска. Их ещё не удавалось остановить. Кое-где над центром города падал странный серый снег, вялый, медленный. Это был пепел. Эвакуируемые учреждения жгли бумаги. Каждый час тысячи людей уходили на запад, на юго-запад, на северо-запад — на фронт. Другие тысячи уходили и уезжали на восток, в эвакуацию.

Вот в такой день на улице Герцена я и встретил, в последний раз в жизни, Колю Майорова.

Какой он был тогда — помню: хмурый, лобастый, неторопливый, с медленной доброй усмешкой на губах.

— А я вот иду в военкомат, записываться в армию.

Постояли мы на улице, на самой важной для нас обоих улице Герцена — больше трёх лет проучились мы на ней, через два дома друг от друга. Поговорили о товарищах: кто как и кто где. Торопливо, в двух словах, рассказал я Коле о фронте и о госпитале. И — разошлись, чтобы никогда более не увидеть друг друга.

* * *
В книге Майорова, которая вышла год назад, и в этом сборнике собраны почти все известные мне стихи Коли — последних трёх-четырёх лет его жизни. Почти все, но не все.
Я хорошо помню стихи о деревенской гулянке, со строкой:

Я сам любил ходить в такие игры.

Может быть, когда-нибудь вспомнятся, приснятся другие стихи, другие строки, а может быть, и не вспомнятся. Мы, наверное, слушали в те годы друг друга не очень внимательно. Всё написанное и читанное казалось присказкой. «А сказка будет впереди». Главное ещё напишется. У иных так и случилось. А у иных вместо сказки впереди была смерть.

автор: admin дата: 12th June, 2009 раздел: Воспоминания друзей, Поэты о поэтах, Советская поэзия

ДАНИИЛ ДАНИН

ПАМЯТИ НИКОЛАЯ МАЙОРОВА

Цитируется по: Сквозь время. Сборник. М., “Советский писатель”, 1964, 216 стр.

Кто-то сказал о встречах военных лет: «И незабываемое забывается». Это невесело, но правда. Однако правда и другое: когда незабываемое вспоминается, оно оживает для нас во всей своей первоначальной цельности и неповторимости. Это оттого, что оно тайно живёт в наших душах, не изменяясь с годами: завершённое, оно уже не может измениться.

Больше двух десятилетий прошло с тех пор, как университетские друзья Николая Майорова расстались с ним, не простившись. Они уже никогда с ним не увидятся. Исправить тут ничего нельзя. Этому сроку предстоит только увеличиваться. Но законы перспективы, не нерушимые в пространстве, к счастью, могут нарушаться во времени. Отдаляясь, образ Коли Майорова не
уменьшается и не тускнеет. А то, что стирается в памяти, наверное, никогда и не было существенным.

Я познакомился с Колей Майоровым за три года до Великой Отечественной войны — в мирную пору, когда увлечённые литературой студенты Московского университета объединились в литгруппу. Как всегда и во всех юношеских литературных объединениях, там, конечно, господствовали лирики.

Удивительное дело: во все времена повторяется одно и то же: молодые поэты, ищущие себя и жаждущие понимания, находят других, себе подобных, таких же ищущих и жаждущих, по незримому и неслышному пеленгу, который неведом посторонним. (Так в человеческом водовороте столицы любые коллекционеры каким-то образом вылавливают других коллекционеров — по случайному слову, по жесту, что ли, по оценивающему взгляду…) Когда осенью 1938 года в одном из старых университетских зданий на улице Герцена студенческая литгруппа собралась на первое регулярное занятие, Коля Майоров был незаметен в пёстрой аудитории. Но почему-то все уже что-то знали друг о друге, и больше всего именно о Майорове. Будущие биологи и географы, химики и математики, физики и историки читали свои стихи. И помню, как из разных углов раздавались уверенные голоса:

— Пусть почитает Майоров, истфак!

Вера Инбер

МИХАИЛ СВЕТЛОВ

Цитируется по: День Поэзии 1968, “Советский писатель”, Москва, 1968, 240 стр.

В 1922 году я поселилась в Москве. Нелёгкое время… Хотя у меня было уже три поэтических сборника, я переживала некий «поворотный» кризис. Старый мой читатель был утрачен, новый не приобретён, а главное, не было приобретено ощущение времени…

В этом же году в Москве появилось два молодых поэта, два Михаила — Светлов и Голодный. Они были моими земляками по Украине, как и я, приехали оттуда. Приехали завоевать Москву и литературу. И они несравненно легче завоевали то, к чему стремились, нежели такая «хрупкая попутчица», как я. И несравненно легче жилось и дышалось им, нежели мне. Они неразрывно сливались и с эпохой и со средой, о которой писали.

Шли годы. Прошло десять лет. Шёл пятнадцатый год Революции. Весной 1932 года вместе со Светловым и Иосифом Уткиным я совершала поездку по Украине, которую мы покинули в 1922 году. Мы выступали в Харькове, Киеве, Брянске (Брянск тогда числился в Черниговской области). В моём родном городе Одессе. В своих старых записях я читаю:

«8 марта 1932 года. Харьков. Гостиница. Сегодня вечером выступаю с Уткиным и Светловым. Все билеты проданы.

Я боюсь не потому, что не уверена в себе. А потому, что моё положение ложно. «Беспринципный блок». Как же: два комсомольских поэта и «мелкобуржуазная» Вера Инбер».

Но все страхи и опасения мои оказались ложными.

Мы выступали каждый день и поневоле были вынуждены слышать друг друга, читающих в основном одно и то же. Я отлично помню, что читал Светлов. Особенно запомнились мне два стихотворения: «Гренада» и «Живые герои».

автор: admin дата: 3rd June, 2009 раздел: Поэты о поэтах, Советская поэзия

Кайсын Кулиев

Памяти друга

Цитируется по: День Поэзии 1967, “Советский писатель”, Москва, 1967, 256 стр.

Мне грешно роптать на судьбу и винить её в том, что она лишила меня радости общения с крупнейшими поэтами-современниками. Не стану называть имён — пусть даже тень хвастовства не ляжет на мои заметки. Поэт должен быть душевно свободным, как ветер, который проходит по зелёной чинаровой роще. Но не хвастливым и не чванливым. Я не за робость, а за скромность. Робость в творчестве — это бескрылье, ведущее к эпигонству. Скромность же — путь к самокритичности, а потому и к плодотворности.

Таким я знал поэта, о котором думаю сейчас. Он был истинным художником и в том, что им сделано, и в замыслах. О нём я думаю часто потому, что ему в высшей степени были присущи порядочность, душевная чистота и честность, так же необходимые для поэта, как зелень для дерева каждой весной. О нём я думаю часто потому, что его дружба принесла мне много радости. Я любил его. Он был поэтом во всём.

Стремление быть правдивым и искренним, оставаться самим собой, белое называть белым, а чёрное чёрным — естественное желание и состояние таланта, его прирождённое свойство. Таким я запомнил Дмитрия Кедрина. Он настоящий поэт, истинный мастер. Я не пишу эти заметки по тому принципу, что об умерших полагается говорить только хорошее. О Кедрине ни один порядочный человек не мог бы говорить плохое. Надо стараться быть верным истине. Платан должен оставаться платаном и ольха — ольхой. От того, что ничего не будем преувеличивать или же скажем о недостатках крупного человека, нисколько он не станет меньше. Наоборот, когда людей с живой кровью и плотью, ходивших, как говорится, по грешной земле, пытаемся превратить в иконы или ангелов, вот тогда-то мы и делаем дурное дело. Такое иконизирование было противно им, живым. Почему забываем об этом? Не надо людей превращать в богов.

При обращении к памяти любого деятеля преувеличивать так же не хорошо, как и умалять. А истинный художник не нуждается в ложной славе даже посмертно. О ней мечтает только посредственность. Я не хочу, чтобы мой живой, красивый собственной красотой Митя Кедрин был превращён в зализанную икону. У него тоже были уязвимые места и в жизни и в работе. Но его совестливость и бескорыстие, скромность и требовательность к себе были действительно прекрасны. Таким людям обычно живётся нелегко. Кедрин жил трудно. Но, несмотря на это, как подлинный талант, в маленькой деревенской комнатке высек из своего сердца сильные трагические поэмы — «Зодчие», «Рембрандт», «Конь», «Приданое», «Певец». Их мощная живопись и суровая мудрость прекрасны. Я в молодости не до конца понимал значение этих замечательных вещей, их серьёзность и актуальность. В них мы видим всю прозорливость Кедрина, народную основу его философии жизни. Если Кедрин по-настоящему ценил поэта, то говорил о нём: «Мастер без дураков!» А знал ли он, что и сам был таким?

автор: admin дата: 1st June, 2009 раздел: Поэты о поэтах, Русская поэзия

Павел Антокольский

ВАЛЕРИЙ БРЮСОВ

Цитируется по: День Поэзии 1967, “Советский писатель”, Москва, 1967, 256 стр.

В 1968 году Валерию Брюсову исполняется девяносто пять лет,— чуть ли не целый век русской и мировой истории. Перед глазами возникает воздушная перспектива времени. А если при этом вспомнить, что Валерий Брюсов был одним из первых деятелей старой русской интеллигенции, которые после Октября открыто и смело встали на сторону победившего рабочего класса России, тогда воздушная перспектива времени ещё больше проясняется в отношении Брюсова, его личность и его историческая судьба выёрастают в своей поучительности, интерес к нему углубляется.

Мне странно и как-то страшновато вспоминать о том, что в 1920 году, когда я впервые увидел и узнал Валерия Яковлевича, он был на целых пять лет моложе сегодняшнего Константина Симонова. А мне, робко входившему в поэзию дебютанту, Брюсов представлялся не только высокочтимым мастером и метром, но и стариком! Между тем ему было всего сорок семь лет…

«Кафе поэтов» — странное, подозрительное, мало кому нужное заведение на Тверской (ныне улица Горького). Еды в нём никакой, разве только чай с сахарином, пироги с морковью, да ещё чёрный, как дёготь, кофе, смолотый из пережжённых зерен ячменя или бобов. От него всю ночь першит в горле. Может быть, и забредёт сюда случайно приезжий командированный, которому некуда деваться, да в полутёмном углу сверкнёт глазами в синих бессонных кругах чекист в чёрной кожанке.

Здесь по вечерам собираются поэты, их мало, все, как на грех, неизвестные, ещё нигде не печатавшиеся. Они опасливо дружат друг с другом. Их высокий покровитель готов с первого же раза честно влюбиться в каждое едва проявившееся дарование,— делает он это безотказно, исступлённо, с полной отдачей себя, своего времени, своих знаний. Это Валерий Брюсов.

Мои школьные годы прошли под знаком его поэзии, его стиховой и общей культуры, его ритмов и словаря,— отточенного и на славу отчеканенного блеска. И если впоследствии, к 1920 году, этот блеск сильно потускнел,— всё равно мне хочется помянуть добрым словом этого замечательного человека. Пускай возможно яснее, рельефнее и реальнее возникнет на этих страницах образ стройного, сухощавого, подтянутого поэта — с движениями быстрыми и резкими, с бородкой и усами, уже далеко не чёрными, как на знаменитом портрете Врубеля, но серебряными, с глазами, как будто подведёнными по-цыгански чёрным углём. Артистична была его старомодная вежливость, его бодрствующая готовность помочь, растолковать, внимательно вникнуть в нового человека. Артистична грандиозная памятливость на любые чужие стихи, от римских классиков до Пастернака. Артистичен талант пропагандиста, способность и желание увлекать других всем, что ему казалось достойным увлечения.