» Поэты о поэтах | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.

Сергей Наровчатов

ПОЭТ И РУСАЛКА

Цитируется по: День поэзии 1979. М., “Советский писатель”, 1979, 224 стр.

— В одном из горных озёр на Тянь-Шане наблюдали странное явление. Лунными ночами в тёмной влаге блестело нагое женское тело. Удивительная купальщица ныряла в ленивых волнах. Однажды с берега попробовали окликнуть её, в ответ раздался журчащий смех, баки снарядили лодку и погнались за ней. Женщина стала стремительно уплывать к середине озера. Наконец рыбаки догнали её. Она обернула к ним лицо нечеловеческой красоты. Впрочем, это чудо и не принадлежало к человеческому роду. Рыбаки застыли с вёслами руках. Женщина нырнула и, к ужасу людей, волны разбил большой рыбий хвост. «Русалка!» — крикнул один из рыбаков. Это было последним его воплем. Сильная женская рука высунулась из воды и потащила его в озеро. Могучий парень, он стал упираться. Над волнами опять показалось лицо, красивое и страшное. Зелёные волосы переливались в лунном свете. Русалка произнесла несколько слов на незнакомом языке. Рыбаки — таково было нервное трясение — точно запомнили их, не понимая смысла. Как я установил, это оказался древнегреческий язык, а слова означали: «Наконец я нашла себе жениха». Русалка рванула парня из лодки и навсегда погрузилась с ним в озеро. Всё это произошло в ночь на 3 августа 1938 года. Этим рыбаком…

— Были вы! — крикнул с места Луконин.

— Мишка, выгоню! — загремел оглушительный бас Луговского.— Может быть, ты не
веришь в русалок?

— Верю, дядя Володя.

— Тогда оставайся на месте. Кто здесь сомневается в их существовании? Может быть, вот
этот молодой человек? — мохнатые брови повернулись в мою сторону.— Он, кажется, пришёл с семинара Сельвинского. Там не верят в русалок?

— Верят, Владимир Александрович, все верят,— подтвердил я.

— То-то. Как фамилия? Запомните, Сергей Наровчатов заверил нас, что братский семинар целиком и полностью верит в этих нагих, прекрасных, удивительных бестий. Конечно, бестии,— сокрушённо размышлял вслух дядя Володя.— Так, за здорово живёшь, схватить бедного парня и утащить его на дно, даже не спросив, хочет он этого или не хочет. Но тут ничего не поделаешь — русалка…

После паузы он продолжал:

— Гомер называл их наядами. Андерсен ундинами. Лермонтов посвящал им стихи. Что же, все они были лгунами? Наровчатов, прочитай наизусть лермонтовскую «Русалку». Это твоё боевое крещение на нашем семинаре.

автор: admin дата: 24th May, 2009 раздел: Поэты о поэтах, Советская поэзия

Лев Озеров

Поэзия Дмитрия Кедрина

Цитируется по: Дм. Кедрин. Красота. Стихотворения и поэмы. Изд-во “Художественная литература”. Москва. 1965.

Ещё полтора-два десятилетия назад нужно было доказывать, что Дмитрий Кедрин имеет полное и несомненное право войти в круг наших примечательных поэтов. Теперь положение коренным образом изменилось. Стихи Кедрина вышли к большому читателю, их включают в свои программы актёры-чтецы, поэту посвящаются монографии, о нём пишутся диссертации…

Как известно, литературная судьба Дмитрия Кедрина была тяжёлой. При жизни он печатался редко. Рукописи произведений, ныне вошедших в антологии и хрестоматии, в своё время возвращались поэту. Он был горд, впечатлителен и терпеливо сносил обиды, безусловно незаслуженные. Единственная вышедшая при жизни книга «Свидетели» очень невелика по объёму и не даёт полного представления о поэте.

Признание таланта Кедрина пришло слишком поздно — после его смерти. «Ах, медлительные люди, вы немножко опоздали!»— хочется сказать словами, взятыми из кедринской поэмы «Приданое». Легенда о великом и ослепительном Фирдуси и его дочке прочитывается сейчас, как предвидение Кедриным своей посмертной писательской судьбы. Всемогущий шах, в конце концов оценив заслуги поэта, посылает ему свои дары, но увы,—

Стон верблюдов горбоносых
У ворот восточных где-то,
А из западных выносят
Тело старого поэта.

Дарами шаха уже не может воспользоваться Фирдуси, не могут в качестве приданого служить они и седой заждавшейся его дочери. Поздно!

Встал над Тусом вечер синий,
И гуськом идут оттуда
Тридцать странников пустыни,
Тридцать войлочных верблюдов.

Караван ушёл, дары увезены, но поэтическая легенда осталась. Остались стихи и поэмы Кедрина, так полюбившиеся нашему читателю. Он почувствовал силу поэтических образов, этот пристальный, чуткий к живому дыханию поэзии читатель.

В чём эта сила?

автор: admin дата: 12th May, 2009 раздел: Поэты о поэтах, Советская поэзия

Валерий Дементьев

Верный дар

Цитируется по: День поэзии 1964. М., “Советский писатель”, 1964, 174 стр.

…Никогда не забуду одного эпизода, случившегося со мной в детстве. Как-то на кухне, загромождённой шкафами, столами, керосинками и корытами, читали вслух книгу. Моя мать, работавшая в военторговской парикмахерской, любила по вечерам читать вслух соседкам и подружкам. Я ничего не помню — что это была за книга и кто её написал. Помню только своё удивление: из какого тайника, из какой невидимой прорези в стене увидел тот, кто это написал, как люди ходят, разговаривают между собою, о чем они думают, оставшись в одиночестве? Я не мог себе представить, что всё это, выражаясь академическим языком, плод творческой фантазии, и нередко, играя на полу нашей сырой огромной кухни, начинал нарочито громко говорить и смеяться: кто знает, может быть, он тоже подглядывает за мною?

Не в этом ли чистосердечном удивлении перед искусством, не в этой ли детской вере в реальность, доподлинность всего изображённого художником живёт сама поэзия?

Только когда мы как бы начисто отрешаемся от самих себя, переносимся в новый для нас мир, только тогда сочинитель имеет полное право называться поэтом. И как бы ни был на первый взгляд скромен дар этого художника, но если он обладает «ухватистой силою», если он способен вырвать нас из привычного круга привычных дел, забот, размышлений, сделать частицей собственного «я» — мы благодарны ему за это чудо перевоплощения. В этом чуде — эстетическое обаяние поэзии, секрет её воздействия на других.

————

Мне не раз приходилось перечитывать стихотворения Юрия Мошкова. Нет, не потому, что он стал признанным поэтом, и не потому, что я испытывал глубокую внутреннюю потребность, подобную той, какую мы испытываем, вновь и вновь раскрывая заветный томик Тютчева, Блока или Есенина.

Известность вязниковского поэта Юрия Мошкова вряд ли перешагнула пределы Владимирской области, да и не о соизмеримости его дарования с первоклассными талантами земли Русской идёт здесь речь. Просто за шесть лет пребывания в Литературном институте его творчество не раз было предметом коллективного обсуждения, и мне, как руководителю семинара, должно было читать стихи студента-заочника. Но я благодарен Ю. Мошкову, художнику-оформителю фабричного клуба, что он дал мне возможность понять и почувствовать его родные Вязники. Уж то, что в местном автобусе пахнет не одними лишь знаменитыми вязниковскими огурцами, но и тонко-тонко льняной кострой, мокрой пряжей, как-то задело меня. Ткацкий, фабричный городок стал отличен от десятков таких же посёлков и городков, рассыпанных по срединной России. В Вязниках на рассвете «перекликаются гудки, как петухи, разноголосо».

автор: admin дата: 5th May, 2009 раздел: Забытые имена, Поэты о поэтах, Советская поэзия

Маргарита Алигер

Памяти Галины Николаевой

Цитируется по: День поэзии 1964. М., “Советский писатель”, 1964, 174 стр.

Война так разметала и перепутала судьбы и связи человеческие, что письма в те годы отправлялись подчас по адресам, которые в наши дни выглядят почти невероятно. То письмо, что вспоминается мне сейчас, было прислано в Москвy, в редакцию «Литературной газеты» на имя ленинградского поэта Николая Тихонова, с припиской: «если он жив».

«А я не умер, я жив. Меня не так легко оказалось свалить с ног. Ни трёхлетняя блокада Ленинграда, где я был всё время, ни голод, ни снаряды, ни бомбы, ни пули, идите, не убили меня». Так отвечал на ту приписку Николай Тихонов, ставший к тому времени москвичом,— письмо пришло в декабре 1944 года. Он получил письмо, отправленное военврачом Г. Волянской, письмо, в котором лежала ученическая тетрадка, заполненная стихами. Под стихами стояла подпись: «Галина Николаева». Получил и ответил обстоятельно, горячо похвалил стихи и в этом ответе сообщил Галине Волянской-Николаевой о том, что читал уже стихи многим друзьям и в том числе редактору журнала «Знамя» Всеволоду Вишневскому, и что всем стихи очень нравятся, и что на днях отобранные, лучшие стихи он будет читать на редколлегии журнала «Знамя», где они непременно будут напечатаны. Всё это было в первые дни января 1945 года, и в самый короткий срок стихи Галины Николаевой стали широко известны в московских литературных кругах особенно тем, кто был так или иначе связан с редакцией «Знамени». Их читали вслух всем, кто ни приходил в редакцию, а тому, кто почему-либо не приходил, заместитель редактора Анатолий Тарасенков, человек страстно влюблённый в поэзию, читал их по телефону.

В февральской книжке журнала было опубликовано девятнадцать стихотворений молодого поэта. В Нальчик, где в то время жила Галина, полетело множество писем, множество добрых слов читателей. В ответ приходили новые стихи. Одиннадцать из них появились в апрельской книжке журнала. «Знамя» приглашало своего нового автора в Москву, для личного знакомства. «Посмотрите на Москву, но не погружайтесь в «литературный мир». Простая жизнь, право, лучше. Я знаю это по опыту. Дышишь на фронте, в поездках. Вот и сейчас уезжаю на Берлин»,— писал ей Всеволод Вишневский.

В мае 1945 года, за несколько дней до победы, Галя Николаева появилась в Москве. В сущности, её появление могло носить почти триумфальный характер, для этого были все возможности, но она не воспользовалась ни одной из них, потому что была глубоко и серьёзно встревожена своей будущей судьбой, переполнена чувством ответственности, которое накладывал на неё первый успех. Сумеет ли она выдержать и утвердить его? Хватит ли у неё для этого сил, таланта, знания жизни? Вот как вспоминает она о том времени:

«Чем больше была тяга к новому для меня миру литературы, тем больше было и сопротивления. Знакомый мне маленький мирок был ограничен, но мил и понятен. Своё маленькое дело я делала на совесть». Это писалось недавно, но речь в этих строках идёт о раздумьях, охвативших её весной 1945 года. За плечами было уже несколько лет войны. «Мой маленький мирок…» «Своё маленькое дело…» И только совсем недавно, уже когда той, о ком я пишу, нет на свете, мне в руки попал один документ, один рассказ об этом «маленьком мирке», об этом «маленьком деле». Приведу полностью это письмо, оно стоит того.

автор: admin дата: 29th April, 2009 раздел: Забытые имена, Поэты о поэзии, Советская поэзия

Владимир Шлёнский
1945-1986

Цитируется по: День поэзии. 1987. Москва: Сборник. -М.: «Советский писатель», 1987, 224 стр.

С Владимиром Шлёнским я был знаком лет десять, а может, и больше.

Он родился в Москве. После школы работал слесарем на электромашиностроительном заводе, мастером по осветительной технике в кино, санитаром в больнице. Автор нескольких поэтических сборников. Мы не раз бывали с ним в разных уголках страны. Последняя командировка была в Афганистан.

Мы были там вчетвером в июне 1986-го. Писательская бригада разделилась пополам, и со Шлёнским нам довелось полететь в одну из самых, как говорят, а потом стали писать, горячих точек. Каждые полторы секунды наш вертолет отфыркивался ракетами на случай пуска в нас ракет боевых, и мы в парашютах и с «Калашниковыми» на ремнях восседали на тонких дюралевых сиденьях…

Потом, на земле, Володя читал стихи воинам-десантникам. Ребята знали его песню, где есть такие слова:

Деревянные домики,
Накомодные слоники…

Всю ночь шла стрельба с обеих сторон. Мы лежали в казарме и под пулевой аккомпанемент слушали рассказы бывалых офицеров. Ещё не раз мы выступали вместе и в Кабуле, и в других местах, а когда вернулись на Родину, то из Домодедова ехали на одном такси и простились у моего дома. Расцеловались, он уехал к себе, и больше мы не скажем друг другу ни слова. Через несколько дней трое стояли у гроба четвёртого.

Феликс Чуев

ОСЕННИЙ СОНЕТ

Умри, чтоб жить…
В. Шекспир

Я шёл, беспечно думая о том,
что жизнь моя прекрасна до мгновенья.
Но в сквере я склонился над костром.
«Умри, чтоб жить…» – шептал огонь поленьям.

Был неопрятен, точно трубочист,
лохмотьями небес укрытый вечер.
«Умри, чтоб жить…» – шептал опавший лист.
«Умри, чтоб жить…» – играл на прутьях ветер.

«Умри, чтоб жить…» – шептали дерева,
им вторили дожди, что стали лужей.
«Умри, чтоб жить…» – промолвила трава,
прибитая к земле внезапной стужей.

Умри, чтоб жить… Живи, чтоб умереть…
Такая вот в природе круговерть.