» Воспоминания друзей | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.

Николай Букин

Полярный корреспондент

Цитируется по: День поэзии 1964. М., “Советский писатель”, 1964, 174 стр.

Наверно, ещё не скоро я свыкнусь с мыслью, что Александра Ойслендера нет в живых. Двадцать лет прошло, как увидел его я впервые. Двадцать… А будто вчера.

…Далёкий и суровый край. Голые, продуваемые всеми четырьмя ветрами полуострова Средний и Рыбачий, а вернее — острова. Ведь в первые же дни войны они были отрезаны фашистскими войсками от материка. С трёх сторон — море, с четвёртой — враг. Сообщение с Большой землёй только по воде и по воздуху. Правый фланг Великой Отечественной войны. Здесь стояли насмерть североморцы. Бой за каждый камень, за каждый метр родной земли. И так все тысяча восемь дней и ночей.

В один из этих огневых дней и ввалился, именно ввалился, в тесную и вечно сырую редакционную, занесённую снегом землянку офицер в морской, ещё не очень обтёртой шинели. Она хоть и большого размера, но была до колен своему хозяину — рослому, стройному младшему офицеру с белым крабом на фуражке.

Все мы в редакции обрадовались новому пополнению — журналистов в нашем гарнизоне явно не хватало. А тут ещё поэт, член Союза писателей! Это ли не находка на позабытом богом клочке вечно мёрзлой земли! К тому же заочно, по стихам, печатавшимся во флотской газете, мы уже были знакомы с Александром Ойслендером. А песню на его слова «Два товарища» часто напевали друг другу:

Жили два товарища на свете —
Веселее не было дружков.
Оба молодые, оба Пети,
Оба из отряда моряков.

Можно сказать, эти «оба Пети» были членами нашего экипажа до самого конца войны.

автор: admin дата: 7th March, 2009 раздел: Воспоминания друзей, Забытые имена, Советская поэзия

Лариса Васильева

ВСЯ СЛОЖНОСТЬ ПРОСТОТЫ

Цитируется по: Соболь М.А. Избранное: Стихи и проза/Предисл. Л. Васильевой. – М.: Худож. лит., 1989. – 415 с.

В начале шестидесятых годов, когда рифмованное слово собирало на свой звук толпы читателей и почитателей, когда молодые поэты вырастали, как грибы под летним дождичком, сеющимся сквозь неяркое солнце надежд и ожиданий, в залах, где звучали стихи, среди молодых непременно появлялся и он, невысокий, хрупкий, быстрый в движениях, острый на слово, всегда улыбающийся, на вид совершенно счастливый. А ведь были и война, и неправедная тюрьма, и семейные горести, и жизненные разочарования. Однако он, казалось, забыл обо всех бедах, не козырял ими, как это делают люди, желающие любым путём утвердиться в обществе. Он тоже тогда утверждался, как утверждался и прежде, как утверждается и теперь, в пору предпоследней зрелости, но его самоутверждение не имеет ничего общего с желанием произвести впечатление, пользуясь фактами биографии.

Жизнь била в нём, как говорится, ключом. Освободясь от тяжких грузов, выпавших в молодости на его долю, он словно оглядывался, ища, какие бы новые грузы взвалить на хрупкие плечи. Будучи человеком литературы, принадлежа ей и сознательно, и неосознанно, он по широте души стремился поделиться своим опытом с молодыми. Ещё в те годы я задумалась, почему именно Марк Соболь так популярен и любим в среде молодых поэтов разных направлений? Ответ возник сразу: он молод душой и ненавязчив в откровениях:

А всё ж играет кровушка,
сигает бес в ребро…
Полным-полна коробушка –
кому раздать добро:
весёлую, богатую,
живую жизнь мою?
Давай, народ, расхватывай —
задаром отдаю!
Задаром — не задёшево,
за цену не в рубле —
за всё твоё хорошее,
чем жил я на земле.
(«С ярмарки»)

Вот вам и кредо поэта. Слово «задаром» в его поэтической лексике не имеет ничего общего с практическими понятиями. Оно производно от слова «дар», а «дар» — понятие неоценимое, бесценное.

Прошли годы, а Соболь не стареет. Всё тот же задор, всё то же неистребимое желание услышать другого и помочь. О нём писали не много, чаще всего вкупе с поэтами фронтового поколения, принадлежность к которому составляет его не бросающуюся в глаза гордость. Думаю, невнимание к его творчеству мало огорчало, важно было самому о себе сказать стихами. Это получалось — так чего ж еще желать?

В. Кардин

«…ЧЕЛОВЕК ТВОЕГО ПОКОЛЕНИЯ»

Одни старались сделать из нас людей, не просто людей, а интеллигентных, другие – бойцов, не просто бойцов, но подрывников, парашютистов, разведчиков. В армии, особенно на первых порах, мы вспоминали институтских наставников куда с большей теплотой, чем накануне экзаменов, вспоминали лeкции Радцига и Гудзия, Чемоданова, вспоминали Лифшица, уже в те достoпамятные времена объяснявшего нам, почему он не модернист, Пуришева, ещё не отправившегося на поиски снежного человека… Кое-чего, вероятно, они достигли. Всё-таки мы болели не за футбол (никому не в укор будь сказано), а за Леонида Ивановича Тимофeева, защищавшего в 12-й аудитории диссертацию по теории стиха. Мы жили инерцией споров о мировоззрении и творчестве (вопреки или благодаря?), ещё звучал в отдалении голос Яхонтова и рояль Софроницкого. Но всё уже обретало иной смысл, сдвигалось, получало новые акценты. Недавно Юрий Левитанский написал стихотворение о том, как в ИФЛИ смотрели немецкий фильм «Песня о Нибелунгах». Он не был озвучен, шёл без титров и сопровождался остряком-тапёром, нашим же студентом, исполнявшим спортивные и молодёжные песни.

…Оставалось несколько месяцев
До начала этой войны.
С которой мы возвращались
долгие годы,
с которорй не все мы вернулись,
мы,
от души хохотавшие
над этой отличной шуткой –
Зигфрид
умывается кровью дракона,
умывается
кровью,
ха-ха,
умывается
кровью.

Не родилась ещё ныне модная футурология. Но предвоенный ИФЛИ не ощущал недостатка в пророках. Павел Коган, откидывая с глаз чёрные патлы, предрекал в 15-й аудитoрии:

Но мы ещё дойдем до Ганга,
но мы ещё умрём в боях…

До Ганга оставалось всё так же далеко, а смерть уже была рядом. Из подмосковных рощ отправлялись на задания отряды омсбонцев.

автор: admin дата: 4th March, 2009 раздел: Воспоминания друзей, Советская поэзия

В. Кардин

«…ЧЕЛОВЕК ТВОЕГО ПОКОЛЕНИЯ»

Когда мы, пятидесятилетние, говорим о них, двадцати-двадцатипятилетних, время врывается в наши воспоминания. Прожитое без них, оно одарило нас новым опытом, заявило о себе строками новых поэтических поколений.

Что ж, так тому и быть, ветру времени шевелить траву забвения. Многое уходит, стирается, забывается. Всё чаще я слышу от моих сверстников: «Убей бог, не помню». Но есть заповедная зона – на неё словно не распространяется власть лет. Наша память оказалась куда прочнее дощатых монументов, которые щедро и поспешно оставляла по себе война.

Вначале мы и сами этому дивились. А потом приняли как неизбежное, как пожизненную зависимость от невернувшихся. Как форму собственного существования. Они донашивают кургузые, на крючках шинели военных лет, кирзачи с широкими голенищами, торопливо закуривают, заслоняясь спиной от ветра, прячут руки в нескладные рукавицы с двумя пальцами – указательный, чтобы нажимать на спусковой крючок.

Пусть, конечно, будут и бронза, и гранит, и памятники. Но для нас, пятидесятилeтниx, они останутся все теми же – двадцати-двадцатипятилетними. Живыми настолько, что хоть продолжай давние разговоры, свободные от мемориальной почтительности и – по возможности – от нашего позднего знания. Годы, прожитые без них, нарушают равенство, предоставляют нам неоправданные преимущества, одаряют задним умом, которым все мы столь крепки, а то и расслабляют до умиления.

Семён Гудзенко пережил войну. Она отыскала его по фронтовой контузии, свалила на больничную койку, добила. Он писал стихи до войны и после неё. И знакoмы мы были до и после. Но, как многиe сверстники, однокашники, друзья, он для меня из невернувшихся. Он сумел передать стихами миропостижение поколения войны, какие-то черты его и свойства. Я имею в виду стихи не только армейские, часто цитируемые. Но и те, что писались походя, где-нибудь на лекции по старославянскому, и не предназначались для обнародования.

…Но меня зовут мортиры,
но меня труба зовёт.
И соседи из квартиры
собирают пулемёт…

Это было между финской войной и Отечественной. Мы учились в Институте истории, философии и литературы. Допоздна спорили в общежитии. О минувшей войне и грядущей. О поэзии. О журналах. Чего-чего, а спорить в ИФЛИ умели, любили. Да и поводов хватало. С Карельского перешейка пришли не все. А тех, что пришли – с почерневшими от стужи лицами, с шершавыми пятнами отморожeния, – расспрашивали часами. Их рассказы осели памятью о ранней смерти, отваге, о войне, такой далёкой от лирико-оборонных песен, распиравших репродyкторы.

автор: admin дата: 1st March, 2009 раздел: Воспоминания друзей, Советская поэзия

Евгений Долматовский
ОН ВОЕВАЛ СТИХОМ И ПЕСНЕЙ

Цитируется по: День поэзии 1979. М., “Советский писатель”, 1979, 224. стр.

В 1942 году я приехал повидаться со своей семьёй в городок Чистополь, ставший ненадолго крупным литературным центром. В Чистополе находились тогда в эвакуации старые писатели и семьи многих писателей-фронтовиков.

Чистополь был тогда невелик, и не мудрено было, что в день приезда я встретился на улице с Пастернаком и Исаковским. Оказалось, они живут в соседних домах. Я получил приглашение на чаёк и постучался вечером к Исаковскому. Оказалось, что у него за столом уже сидит Борис Леонидович Пастернак. Перед ними на тарелке лежали медовые соты. Человеку, не представляющему себе обстановку военных времен, может показаться странным сочетание этих двух писателей, но я не удивился. Я знал, что недавно уехавший ив Чистополя Александр Фадеев соединил здесь своей дружбой самых разных людей.

Во всяком случае, Исаковский и Пастернак сидели столом в бревенчатой избе, в той части, которая в деревнях именуется залом. За дощатой перегородкой тихо разговаривали женщины.

Нет сомнения в различии, во всяком случае — биографии и эстетических позиций, этих двух крупных советских поэтов, но у них были такие общие черты, как предупредительность и внимательность к людям,— вот они и были друг к другу внимательны.

Исаковский пригласил меня за стол, пошутив, что соты на базаре он купил исключительно, чтобы ускорить приобретение пасечником самолёта или танка для фронта. Потом и Михаил Васильевич и Борис Леонидович попросили меня рассказать обо всём, что там — под Москвой и Харьковом. Пастернак вздыхал, мычал и ахал, а Исаковский проявил удивительное знание фронтовых дел, куда более подробное и точное, чем мои впечатления.

Понимание военной обстановки было для слабого здоровьем поэта как бы заменой невозможности пребывания на фронте. Но была у него и другая возможность воевать, и он её блестяще использовал. Он воевал стихом и песней. Я знаю, что многие читатели-воины и читатели в тылу полагали и уверенно считали, что Исаковский находится на фронте.

Песни были его представителями на всех фронтах и в тылу. Можно ещё сказать, что у Исаковского был на войне свой личный представитель. Конечно же речь идёт о Твардовском. До меня Твардовский успел побывать в Чистополе, и Михаил Васильевич рассказывал Пастернаку и мне, какой радостью была для него встреча с другом.

А теперь его волновало — как там на фронте Саша Твардовский?