» Воспоминания друзей | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.
автор: admin дата: 23rd December, 2008 раздел: Воспоминания друзей, Поэты о поэтах, Советская поэзия

Александр Гитович (1909-1966)

Цитируется по: Цитируется по: День поэзии. 1976. Л.О. изд-ва “Советский писатель”, 1976, 352 стр.

В этом году исполняется десять лет со дня смерти Александра Ильича Гитовича.

Летом 1966 года мы с женой снимали комнату в поселке Бетково, в двадцати километрах от Луги. Вечером 10 августа пришла к нам девочка из соседней деревни, где почта, и протянула мне половинку тетрадочного листа в клеточку: там было написано что-то от руки. Это была запись телефонограммы из Ленинграда, принятой ещё утром. Из неё мы узнали, что в посёлке Комарово скончался Александр Ильич Гитович. Мы немедленно поехали автобусом в Лугу, оттуда поездом в Ленинград, а оттуда на такси в Комарово. Помню, на шоссе между Репином и Комаровом в одном месте лежало несколько поваленных ветром деревьев, шофёр с трудом, впритык к кювету, провёл там машину. Он сказал, что третьего дня здесь был ураган, который узким клином прошёл над Зеленогорском и Комаровом и причинил немало бед и природе, и людям, и особенности сердечникам.

Похороны состоялись 11 августа на Комаровском кладбище. Могила была вырыта недалеко от могилы Анны Андреевны Ахматовой,— она, как известно, умерла тоже в 1966 году, в марте. Последние годы своей жизни Анна Андреевна и Александр Ильич были очень дружны, она весьма уважала его и как поэта, и как мужественного и правдивого человека.

Провожающих было довольно много. Звучали прощальные речи, но кто именно говорил и что именно говорилось, я не помню. Произнёс и я несколько сбивчивых расставальных слов, но что именно сказал, тоже не помню. Во мне всё нарастало чувство невозвратимой потери, и это чувство как бы выдавливало из души dсе остальные впечатления того дня. У меня плохая «теплопроводность»: и радости, и печали доходят до меня не сразу.

Когда в Беткове девочка принесла с почты ту печальную телефонограмму, я, разумеется, понял, в чём дело, но осознания всей тяжести утраты у меня ещё не было, оно навалилось позже.

Александра Ильича Гитовича я, как читатель, знал с начал тридцатых годов по его книгам «Мы входим в Пишпек», «От Севера к Югу» и «Артполк». Но лично с ним познакомился я только в 1936 году. Он был не только талантливым и очень строгим к себе литератором, а и очень отзывчивым, душевным человеком и очень помог мне в моей литературной судьбе — и как добрый старший друг, и как руководитель молодого объединения при Ленинградском союзе писателей.

И вот прошло десять лет со дня его смерти.

автор: admin дата: 22nd December, 2008 раздел: Воспоминания друзей, Советская поэзия

Сергей Макаров
«МЫ БУКВЫ ИЗУЧИМ…»

Из воспоминаний о Николае Рубцове

Цитируется по: День поэзии. 1976. Л.О. изд-ва “Советский писатель”, 1976, 352 стр.

Теперь, когда стихи Николая Рубцоаа получили широкое признание и любовь ценителей русской поэзии, интерес к личности поэта поистине огромен. Известно не так уж много фактов из его жизни. В своих .воспоминаниях я коснусь только некоторых…

Впервые я увидел Николая Рубцова на Моховой, 20, в редакции журнала «Звезда». В марте 1962 года состоялась встреча молодых ленинградских поэтов с коллективом работников журнала, готовился номер со стихами молодых. Вечер открыл главный редактор «Звезды» Г. К. Холопов, в жюри сидели: заведующий отделом поэзии А. Я. Решетов, заместитель редактора П. В. Жур, поэт Н. Н. Кутов.

Рубцов выступил в конце этого необычного для многих из нас вечера, когда :поэты подустали читать свои стихи, а члены жюри — слушать. Николай тогда особого впечатления, не произвёл, стихи он читал несколько иронического плана. Мне запомнилось одно его стихотворение, в котором сам автор выделил интонационными паузами строку:

И покачал кудрявой головой, —

и склонил свою лысеющую голову.

Вторая наша встреча случилась осенью того же года: мы вместе поступали в Литературный институт А.М. Горького в Москве. Прошли творческий конкурс, сдали вступительные экзамены, набрали проходной балл и были зачислены на дневное отделение. На первом курсе мы были двое из ленинградцев, поэтому, естественно, и поселились в одной комнате в общежитии. Первокурсники жили по двое в комнате, и это было удобно для занятий и творчества.

Примерно через месяц после начала занятий Николай сказал мне: «Не буду изучать я этот немецкий язык. Не идёт он у меня…» Оказалось, что Рубцов минувшим летом сдал экстерном экзамены за полный курс средней школы, а иностранный язык и для аттестата, и при поступлении в институт сдавал, имея о нём довольно-таки смутное представление. Но — сдавал!

автор: admin дата: 22nd November, 2008 раздел: Воспоминания друзей, Поэты о поэтах, Русская поэзия

Цитируется по: Лукницкая В.К. Перед тобой земля. – Л.: Лениздат, 1988, – 384 с

ИЗ ДНЕВНИКА

10.05.1926

Сегодня в Филармонии на вечере Всероссийского Союза писателей публики было несметное – давно не бывалое – количество… Публика кричала: “Даёшь Ахматову!” Так настаивала на её выступлении, что… Замятина стала звонить АА по телефону. АА пришлось подойти и наотрез отказаться… Это было тем более неприятно, что упрашивала её именно Замятина, к которой АА дружески относится.

Спросил АА, почему она так не любит выступать. АА объяснила, что она никогда не любила выступать, а в последние годы это её отношение к эстрадным выступлениям усилилось. Потому что не любит чувствовать себя объектом наблюдения в бинокли, обсуждения деталей её внешности, потому что “…разве стихи слушает публика? Стихи с эстрады читать нельзя. Читаемое стихотворение доходит только до первых рядов. Следующие его уже не слышат, и публике остаётся только наблюдать пантомиму”. Помолчав, АА заговорила и о второй
причине – отсутствии у неё платья: “Ведь теперь уже не 18-й год…” АА не говорила, но по чуть заметным намекам, я понял, что АА находит третью причину: публика, по её мнению, нынче очень груба…

25.02. 1925

Выступала с чтением стихов на литературном вечере, организованном Союзом поэтов совместно с КУБУЧем в Академической капелле. Приехала после начала. Сразу же вышла на эстраду.

Прочитав три стихотворения, ушла с эстрады, но аплодисменты заставили её выйти опять. Из зала громкий женский голос: “Смуглый отрок!” АА взглянула наверх и, стянув накинутый на плечи платок руками на груди, молча и категорически качнула отрицательно головой. Стало тихо. АА прочла отрывок: “И ты мне все простишь…” Затем ушла в артистическую и сейчас же уехала, провожаемая К. Фединым, несмотря на все просьбы участников побыть с ними.

27.02.1925

По поводу вечера в капелле: “А мы с Фединым решили, что стихи не надо читать. Доходят до публики только те стихи, которые она уже знает. А от новых стихов ничего не остаётся”. Я: “Вы волнуетесь, когда читаете стихи на эстраде?” АА: “Как вам сказать. Мне очень неприятно от того, как вышла на эстраду. А когда я уже начала читать, мне совершенно безразлично”. Я: “У вас бывает, что вы забываете стихи на эстраде?” АА: “Всегда бывает – я всегда забываю…”

Просила сказать, как она держалась на эстраде. Ответил, что “с полным достоинством”, “немного гордо”. – “Я не умею кланяться публике. За что кланяться? За то, что публика выслушала? За то, что аплодировала?..”

автор: admin дата: 5th November, 2008 раздел: Воспоминания друзей, Поэты о поэтах, Советская поэзия

Константин Симонов
О Назыме Хикмете

Часть вторая

Цитируется по: Сборник “День Поэзии 1966?, Советский писатель, Москва, 1966, с. 282 – 283

Через двенадцать лет после этого, однажды утром, он встал с постели, вышел из спальни, пересёк столовую, прошёл в переднюю, потянулся к ящику, чтобы взять утренние газеты, и умер. Умер прежде, чем упал. Так потом сказали врачи.

Удивительный человек умер. Остались только его стихи – тоже удивительные. Остались стихи, написанные в тюрьмах и на свободе. Остались удивительные поэмы, частично и до сих пор ещё не разысканные поэмы, в которых по многу тысяч строк, и удивительные маленькие стихи, похожие на короткий, широкий вздох всей грудью. Остались «Письма к Таранта Бабу», удивительная любовная поэма, сквозь которую, как зарево далёкого повара, проступают кровавые пятна первой фашистской войны в Абиссинии. Осталась удивительная поэма «3оя», написанная в турецкой тюрьме о русской девушке, повешенной среди подмосковных снегов немецкими фашистами. Осталось одно из самых удивительиых стихотворении Хикмета – его автобиография, написанная незадолго до смерти, полная жёстокой математики лет и яростного желания жить как можно дольше.

Остался целый мир его поззии, которую всё переводят и переводят и ещё будут переводить и переводить на все языки мира. Через эту поэзию прошло всё, что прошло через жизнь самого Хикмета. Прошли женщины, которых он любил, и доктора, которые его лечили, и тюремщики, которые его стерегли. Прошли друзья, которым он верил до конца и которые до конца верили ему, и друзья, которые на каком-то повороте истории перестали быть его друзьями. Прошли враги, которых он ненавидел и презирал; и ничтожества, над подлостью которых он смеялся; и герои, перед которыми он преклонял голову; и соседи по камере, с которыми он делил табак и пищу.

автор: admin дата: 5th November, 2008 раздел: Воспоминания друзей, Поэты о поэтах, Советская поэзия

Константин Симонов
О Назыме Хикмете

Часть первая

Цитируется по: Сборник “День Поэзии 1966?, Советский писатель, Москва, 1966, с. 280 – 282

Биография человека, которого мы с вами вспоминаем сегодня, обладает величественной простотой. Родился в начале нашего века в Турции и умер в начале шестидесятых годов нашего века в Москве. Из шестидесяти лет своей жизни больше сорока лет был поэтом и почти столько же был коммунистом. Полтора десятка лет просидел в турецкой тюрьме. Первую книгу стихов напечатал на турецком языке в Советском Союзе – это ещё до тюрем, тюрьмы были потом. А в пятьдесят – после тюрем – бежал на лодке через Чёрное море в Советский Союз. В последние годы перед смертью объехал полмира, борясь за мир. Ненавидел фашизм, верил в торжество коммунизма. Любил свою Турцию. Любил Росcию Ленина. Умер внезапно, быть может даже не успев подумать о смерти и оставив после себя неумирающие книги.

Люди, знающие турецкий язык, на котором он писал свои стихи, говорят, что он был великим поэтом. Люди, не знающие турецкого языка и читавшие его стихи только в переводах на другие языки мира, говорят то же самое.

Его биография от начала и до конца рассказана в его стихах гораздо лучше, чем можем её рассказать мы, люди, знавшие его. Его биография рассказана также и в его прозе, и в его пьесах, но в его стихах она рассказана несравненно прекраснее, потому что как прозаик он был талантлив, как драматург – блестящ, а как поэт – велик.

В разных странах мира выходили и выходят антологии его поэзии и драматургии. В Советском Союзе готовится к изданию шеститомное собрание его сочинений на русском языке. И у меня есть предчувствие, что не за горами время, когда полное собрание сочинений одного из величайших поэтов двадцатого века выйдет и на его родном языке, в стране, где он родился и народ которой он гордо, нежно и преданно любил до последнего дня своей жизни.

К антологиям его пьес и стихов уже написано немало предисловий и послесловий, в которых подробно повествуется о его жизненном и о его творческом пути. О том же самом уже написаны и изданы диссертации и книги, и, конечно, они будут писаться и издаваться ещё и ещё, и было бы странно, если бы это было иначе. Но я сейчас не готов к тому, чтобы писать ещё одну статью о творчестве Назыма Хикмета. Я просто хочу вспомнить, каким он был, и объяснить, почему я люблю его стихи.

Он был человеком высоким, красивым и сильным, рыжеволосым, с голубыми глазами, с узким ястребиным лицом. У него была легкая походка и быстрое рукопожатие. Он любил говорить без предисловий, переходя прямо к делу (так это было у него и в стихах). Он умел сердиться сквозь улыбку и улыбаться сквозь гнев (и это тоже было у него и в стихах). Он любил чувствовать себя как дома, когда приходил или приезжал к людям, и любил, чтобы люди, которые приходили или приезжали к нему, тоже чувствовали себя у него как дома – сразу, без предисловий. Он любил встать к огню сам и приготовить своими руками еду для друзей и любил, когда друзья то же самое делали для него.

Он любил запах хлеба, и запах мяса, и запах вина.

Он любил всё это легко, мимоходом, одновременно и придавая и не придавая этому значения. И он терпеть не мог запаха сытости и запаха благополучия, как только они становились главными запахами в чьём-нибудь доме. Но больше всего он он ненавидел запах национализма. Как только он чувствовал в чьих-то словах малейший признак этого душка, его ноздри начинали хищно подрагивать, и ои брoсался в бой, ещё не перестав улыбаться. При нём нельзя было сказать плохо ни о турках, ни об армянах, ни о французах, ни о русских, ни о евреях – ни о ком.