» Василий Казанцев. Стихотворения | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.
автор: admin дата: 2nd June, 2010 раздел: Русская поэзия

Василий Казанцев (р. 05.02. 1935)

Цитируется по: Казанцев В.И. Выше радости, выше печали: Стихотворения и поэмы. М.: “Мол. гвардия”, 1980. – 190с.

Раздел третий
Стр. 102 – 120

* * *

Я вернусь — ты узнать постарайся.
Разгляди среди новых примет.
На лице оставляет пространство —
След глубокий. Как времени след!

Напружиненно-гибкие ветки,
Преграждая дорогу не раз,
Прочертили ветвистые метки
У моих посуровевших глаз.

Губы мне безразличьем простора
Обожгла молчаливая степь.
На лицо мне упали озёра,
Реки. Галок летящая сеть.

Перелески, луга, переправы,
Сотни вёрст незнакомой земли.
…По лицу моему — величаво
Поднебесные горы прошли.

1967

* * *

Припал ко рту — огнём горящий рот.
Как бы во льду — пылающая рана.
Открытая, горящая багряно,
Податливый сжирающая лёд.

И медленно-густой, тягучий мёд
Прохлады медленно-благоуханной
Замедленно — почти что бездыханно —
Почти что умерев! — беззвучно пьёт.

Застывший крик. Предощущенье крика.
Блаженный миг! Предвосхищенье мига –
Когда, объединясь в рывке одном
И воздавая пламени сторицей,
Лёд сам, изнемогая, загорится —
Огню навстречу алчущим огнём!

1967

БУНИН В ПАРИЖЕ

Завидуй. И нахально смейсь —
Над прелестями честной бедности.
А на лице точёном — смесь
Униженности и надменности.

А в сердце — давний лёд тоски…
И чем печаль тоски безмерней,
Чем холодней её тиски,
Тем — взгляд его высокомерней.

Изящна в гордости своей
Пренебрежительная маска!
И тем язвящей, тем больней
Не утаённая под ней —
Бессилья едкая гримаска…

1967

* * *

Не стремись быть совершенным —
В совершенстве холодок.
Не стремись быть современным —
Станет голос неглубок.

Не стремись быть знаменитым —
Одолеет суета.
Не стремись быть самобытным —
Отвернётся простота.

Ничего-то нет милее
Немудрёных слов и тем.
Будь — честнее. Будь — смелее.
Станешь тем, и тем, и тем.

1967

* * *

— Где ты был? — Я стоял у окна.
— Что ты видел? — Деревья бежали
В непонятной какой-то печали
Вереницею вдоль полотна.

Одинокие домики, будки.
Ямы, насыпи, хвороста грудки.
Гладь озёр… И на фоне всего —
Отраженье себя самого.

А сквозь этой картины двоенье —
Проступало другое виденье.
Плотный воздух гудел, как вода.
И в окошке, дрожащем от гуда,
Видел город я, еду откуда.
И селение, еду куда.

1968

* * *

Туман. В тумане путь исчез.
Изгладились подъёмы, спуски.
Вдали полоска изб и лес —
Как будто бы тумана сгустки.

А там, где светится восток, —
Молочной белизной лелеем,
Стоит безмолвный сена стог
Каким-то древним мавзолеем.

Белёсый конь с туманом слит.
Он лёгок, как туман, и волен.
А рядом утомленный воин —
Седло под головою — спит…

Как стал бы сразу пуст и нем
Весь этот вид с леском, с деревней,
Когда бы сходство с Русью древней,
Русь,
Ты утратила
Совсем.

1968

* * *

Ты наденешь белую рубаху.
И, не помолясь, взойдёшь на плаху.
Молча подойдёт к тебе палач.
Писаный красавец и силач.

Он повязку не спеша поправит.
Ноги поудобнее расставит.
Замахнётся — крепок и удал.
Всё замрёт — и в холоде отпрянет…
Над помостом — гулкий грохот грянет.
Будто бы металлом о металл.

Это не железная кольчуга
Даст непредугаданный отпор.
Это — об железный голос друга,
Застонав, ударится топор.

1968

* * *

Друг другу вторим — я и ты.
Друг с другом спорим — я и ты.
Но мнится: всё ж на свете
Есть самой высшей правоты
Мерило — кто-то третий.

Идём по улице с тобой.
И рядом с нами, как прибой,
Шумит, гремит, поёт трубой
И дышит — кто-то третий.

Уйдём в леса, за дальний брод,
За самый дальний поворот.
Замрём в тиши. В тиши — замрёт,
Как воздух — кто-то третий.

1968

ИСААКИЕВСКИЙ СОБОР

Пройду сквозь гулкие колонны —
И весь, плечами и спиной,
Почую, как они огромны,
Как небесплотны надо мной.

И внутрь войду. В нетленном блеске
Над клетками истёртых плит,
Как хор согласный, грянут фрески,
И золото, и малахит.

И свет бездонный, как из окон,
Прольётся, древностью дыша.
И неожиданно высоко
Взлетит смущённая душа.

1968

СТАРИК

Он не помнит, что было вчера.
Помнит ясно, что было когда-то.
Коротая свои вечера,
Он уходит, уходит куда-то.

Через чащу событий и лет,
Расставаний, свиданий мороку,
Через тысячи жизненных мет
И замет — он уходит к истоку.

В глубину, в изначальную рань,
Где мешается крик с немотою.
К самым дальним пределам — на грань,
Где соседствует свет с темнотою.

Там кристальные светят ключи.
Так заманчиво пенье их льётся…
Ты над ухом его не кричи.
Он ушёл. Он уже не вернётся.

1968

* * *

— Ты был в заморской стороне.
А ну скажи скорее мне —
Что ты запомнил?
— Ночь стояла.
Земля, раскинувшись, устало,
Спала. В бездонной тишине
Горели звёзды в вышине.
— И только? В целой-то стране?
Тебе не кажется, что мало?
— Нет, мне не кажется, что мало.
— И ехать стоило?
— Вполне.

1968

* * *

Средь наклонившихся кустов,
Закрывших высь подобно своду,
Гляжу с расшатанных мостков
На пробегающую воду.

То палый жёлтый лист сверкнёт
В воде крутящеюся блёсткой.
То рыба смутно глубь черкнёт
Короткой — наискось — полоской.

Стою, молчу в тени ветвей,
Слежу, вот-вот пора настанет —
Сперва темно, потом ясней
И — вовсе ясно дно проглянет.

1968

ИЮЛЬ

В сено, в смятых трав извивы,
Будто в воду, входят вилы.
Пласт зелёный приподнять
Плавно вверх по полукругу
Над собою — и упруго
Изогнётся рукоять.
Задрожит. (О как туга
Эта гладкая дуга!)

Пласт вполнеба шириною,
Как густая крона, пласт,
Покачнувшись надо мною,
Земляничною, лесною
Тенью мне лицо обдаст.

Целый день в пластах витаю,
День-деньской мечу стога —
Прямо на небо кидаю
Кучевые облака.

Накидался, наметался,
В молодом леске лежу.
Растянулся, разметался,
В небо белое гляжу.

Там, как башенки витые,
Все мои стога крутые.
Чередой — за стогом стог —
Уплывают на восток.

Сплю. И, рук моих созданье,
Подо мной и надо мной
Кругом ходит мирозданье
С вышиной и глубиной.

1968

* * *

До чего же разительно сходство.
Те же лица. Походки. Слова…
Всех — я знаю давно. Сумасбродство?
Неосознанный приступ — родства?

Вот чудило, изысканный профиль.
Лоб гармошкой и нос как картофель.
Рот, растянутый вечным зевком…
Он же мне бесконечно знаком.

Вот блондинка. (Ну что ты косишься?)
И другая. Вон там, у столба.
А особенно эта кассирша…
Где же, где нас сводила судьба?

Незнакомка, гражданка, прохожий.
Старики. Ребятня. Малышня.
Все вы так на кого-то похожи!
Друг — на друга? На мир? На меня?

1968

* * *

Сидел мужик в столовой
И вёл с соседом спор —
Какой-то бестолковый,
Нетрезвый разговор.

Клиенты возмущались:
— Послушай, ты, мужик!
Здесь женщины и дети.
Попридержи язык.

А тот не унимался —
С соседом говорил.
Сосед не соглашался —
Соседа матом крыл.

Достукался, конечно.
Дружинники пришли.
За локти подхватили,
Куда-то увели.

На столик посмотрел я —
На столике в тиши
Стояли присмирело
Нетронутые щи.

Лежала рядом ложка.
И хлеба два куска.
И как-то жалко стало
Нахала мужика.

1968

* * *

И я бы волю чувству дать
Сумел со щедростью завидной.
Я мог бы плакать и рыдать
И до упаду хохотать.
Да только почему-то стыдно.

Всё тлеет где-то глубоко,
Не гаснет мысль, как закавыка,
Что грубо это всё — и дико.
И не по-взрослому — легко.

1969

ПОРТРЕТ

Смеюсь только на вечерах смеха.
Скорблю только на траурных собраниях.
Кричу только на трибунах стадиона.
Правду скажу только на страшном суде.

1968

* * *

Человеку человек принёс
Весть о горе… Как огретый палкой,
Ничего в ответ не произнёс.
Улыбнулся жалко.

Продолжая перед ним стоять,
Этот смотрит, чуб ерошит.
Он не может ничего сказать
(Всё сказал). И отойти не может.

1969

СКАЗКА

Рокочут волны. У Лукоморья
Шумит лесами дикий брег.
Прошёл три горя, четыре моря.
Двенадцать бед, пятнадцать рек.

Прошёл, премного добра содеяв.
Мечом булатным — наповал
Сразил сто змеев, пятьсот злодеев.
Свободу землям даровал.

И вот предстала пред ним дубрава.
На камне надписи гласят:
«Пойдёшь налево — придёшь направо».
«Пойдёшь вперёд — придёшь назад».

Стоял у камня три дня, три ночи.
Всё думал, голову склоня.
И думать больше не стало мочи.
И рухнул замертво с коня.

1969

* * *

Окончился короткий роздых.
Над миром новый день встаёт.
Иду на шумный перекрёсток.
Судьба мне руку подаёт.

Она не добрая. Не злая.
На человеческой земле
Живёт себе, вовек не зная
Ни о добре и ни о зле.

Не мни, что, хитрая, хлопочет
И тайно вьёт коварства нить.
Она совсем-совсем не хочет
Тебя губить — или любить.

Назавтра новый день настанет.
Судьба опять в свою чреду
Слепую руку мне протянет.
Я руку мягко — отведу.

1969

МОНОЛОГ ДОН-ЖУАНА

Чем больше странствую — тем больше жажду
Я странствовать. Чем больше вижу —
Тем больше видеть я хочу. Чем больше
Люблю — тем больше хочется любить.

Из рек спокойных, торопливых, бурных,
Ручьёв лесных, степных, высокогорных
Я пью и пью… И с каждым разом — суше,
Черствей и суше — в горле у меня.

1969

* * *

Всем-то конь мой хорош и пригож.
Прытко скачет, без устали пашет.
Ни изъяна ни в чём не найдёшь.
Но у князя — игреневый — краше.

Выйду в ночь, прокрадусь за углом.
Звёзд далёких увижу дрожанье.
Грянет в уши внезапно, как гром,
Молодое пугливое ржанье.

Махом пряну в кромешную тьму —
Починяй, мастера, загородку.
Ни седла, ни стремян не возьму.
Лишь узду да ременную плетку.

Стихнет бег, опадут повода.
В тишине, одиноко и внятно,
Мать прокличет: «Куда ж ты? Куда?
Поверни, неразумный, обратно».

Что отвечу? Свистит на дубу
Соловей, мне отраду пророча.
И другую я выбрал судьбу.
И — шумит незнакомая роща.

Прошумит, пропоёт, замолчит.
И — как слабой струны дребезжанье
Из далёкой дали долетит
Сиротливое Сивкино ржанье.

Долетит, резанёт тишину —
Заколотится сердце больнее.
Я слезу незаметно смахну…
И — коня стегану посильнее!

1969

ПРОЩАНИЕ С ПЕРВОЙ ЛЮБОВЬЮ

Боясь прикоснуться друг к другу,
Пройдём по безлюдному лугу.
Дыхание остановив,
Взойдём на высокий обрыв.

Вернёмся туда, где расстались.
Там, в спутанных травах, остались,
Воздушны, бесплотно-легки,
Стихающие шаги.

Неслышно, по следу, по следу —
К тропинке, к развилке, к рассвету.
К осинке с дрожащей листвой,
Туману над сонной водой.

Прошепчем «прощай», отойдём
Два первых шага, застыдимся
Назад оглянуться. Тайком —
Оглянемся. Разом. Поймём
Друг друга, смутимся. Решимся —
Вернуться! И — сил не найдём…

1970

* * *

Я еду на тряской телеге.
Колёса стучат по корням.
Как будто споткнувшись в разбеге,
Трава замерла по краям.

Бездумно стрекочут сороки.
Раскатисто дрозд прокричал…
По этой неровной дороге
Я тысячу раз проезжал.

Но пихты и ели прямые,
В темнеющий вставшие ряд,
Так пристально, будто впервые,
В лицо мне сегодня глядят.

Всю жизнь простояв у дороги,
С далёкого самого дня
Таким отрешённым и строгим —
Ещё не видали меня.

По старому, давнему следу,
Где ездил не раз перед тем,
На тряской телеге я еду
В полях. Уезжаю совсем.

1970

ЛЕСОСПЛАВ

Бегу по брёвнам. Полуутопая,
Всплывая, расходясь — вертясь — скользя! –
Мелькают брёвна. Зыбкая, живая,
Блестит тропа. Замедлить бег — нельзя.

Над тёмной бездной птицей пролетаю.
Мгновенным взглядом реку обвожу.
Путь выбираю. Время наблюдаю.
Страх оступиться в голове держу.

1970

ВЕСНА 1944 ГОДА

Шумно по лесу идём —
Громогласною ватагой.
Далеко за логом дом.
Преисполнен взгляд — отвагой.

Голый ивовый кусток…
Будто спины малых птичек,
В глубине гнезда — пяток
Серых в крапинку яичек.

Перевесть не смея дух,
Осторожно, по порядку,
Невесомые, как пух,
Перекладываем в шапку.

Шумно по лугу идём.
Беспокойною ватагой.
Далеко за логом дом.
Мы вперёд глядим с отвагой.

Далеко за логом дом.
Вот талина — погляди-ка.
Мы её не обойдём.
Мы сдерём с талины — лыко.

Ну и лыко. Благодать.
Будем всем честным народом
Обнажённый ствол глодать,
Будто бы облитый мёдом.

Сок размазан по лицу.
Вязок он, и густ, и сладок.
Приближается к концу
Жизни первый наш десяток.

Между туч глубок пробел.
Холм успело солнце выжечь.
Снег в низинах почернел…
Предстоит нам — жить. И выжить.

1970

* * *

Когда вдали, за лесом, показался
Умершего села безглазый дом,
Я постыдился плакать, я сдержался.
Когда по улице потом

Я шёл и улица забыто, опустело,
Без радости, без горести, без сил
Дворами тихими в лицо глядела,
Я ком, застрявший в горле, проглотил.

Не плакал и тогда, когда среди дороги,
Тяжёлый потупляя взгляд,
Я на краю села, как на пороге,
Ещё раз поглядел назад.

Чрез много-много лет, на дальнем расстоянье,
Приснился мне тот мёртвый уголок.
И с ним последнее моё свиданье…
И слёз во сне я заглушить не мог.

1970

* * *

Мотор завыл — метнулась вспять бетонка.
Разгон. Отрыв… Душа тревогу бьёт.
Кричит, трещит ушная перепонка.
Кровь — каждой жилкой вопиёт.

Как тянет вниз земли родная гладь —
Поля, луга, развилины, соцветья!..
Не душу тяжко к небу подымать —
Цепляющиеся
Тысячелетья.

1970

* * *

Дрожит от голода огонь.
И пищу рвёт сухое пламя.
И вместе с пищею — ладонь
Хватает жгучими губами.

Огонь клубится и ревёт.
И, жарко-яростный, клокочет.
И чем он более берёт —
Тем больше, цепко-жадный, хочет.

Всё выше, выше — выше — тон.
Безвыходное клокотанье…
И вот уже не рёв, а — стон.
Захлёбывающееся глотанье.

И — досягнул. И — утолил.
Пришло — свершилось! — насыщенье.
Не взлёт. Не преизбыток сил.
Предсмертное изнеможенье…

1970

В МЕТРО

Вагонное стекло — как зеркала стекло.
Там, за моим лицом, ещё лицо взошло —
Как на песчаном дне прозрачного ручья
Смеющийся цветок небурного ключа.

Мелькающая мгла, теряясь без следа,
Летела за окном, как быстрая вода.
В мелькающей воде, сияя сквозь поток,
Чуть зыблемый, стоял смеющийся цветок.

Был совершенен лик. И был бездонен взгляд.
И отвести не мог я взгляда своего.
Смотрел за грань стекла — взглянуть не смел назад.
Боялся, оглянусь — не встречу никого.

1970

* * *

Методически, с утра,
Неуверенные звуки.
Неумелая игра.
Ученические руки.

Рвётся, хочет зазвучать…
Озаренье! — зазвучала…
Но — споткнулась. И опять —
Наказанье! — всё сначала.

Утомляет праздный звук.
Раздражают повторенья.
Но жесточе всяких мук,
Всякого трудней терпенья —

Связанности тяжкий гнёт.
Сопереживанья мука.
Этот бесконечный взлёт.
Это ожиданье звука.

1970

Метки: ,

Оставить комментарий

Comments Protected by WP-SpamShield Spam Filter