» Воспоминания друзей | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.

Рубрика ‘Воспоминания друзей’

автор: admin дата: 14th November, 2008 раздел: Воспоминания друзей

Вера Лукницкая
Из вступления к дневниковым записям Павла Лукницкого об Анне Ахматовой.

Цитируется  по:  Лукницкая В.К.  Перед тобой земля. – Л.: Лениздат, 1988, – 384 с.

Начиная эту часть книги об отношениях Павла Лукницкого и Анны Ахматовой, прошу уважаемого читателя помнить, что это не исследовательская или литературоведческая работа, не творческая или житейская биография Ахматовой. Лишь «сверху» взятые, пожелтевшие от времени листки, запечатлевшие некотоpые встречи этих двух людей…

…И многие века падут,
И люди новые придут,
И ты придёшь в сиянье новом,
И в камне вырастут цветы,
Когда его коснешься ты
Одним непозабытым словом.

Она была уже давно Анна Ахматова. И казалось бы, что мог дать ей неизвестный юнец-студент Петроградского университета с курсовой работой по Гумилеву? К 1924 году, году их встречи, было уже издано пять сборников её стихов; написано о её творчестве много работ – Виноградова, Эйхенбаума, Чуковского, Иванова-Разумника, Голлербаха; сделаны её живописные и скульптурные портреты Петровым-Водкиным, Альтманом, Бушеном, Модильяни, H. Данько, Анненковым, О. Делла Вос-Кардовской, десятки фотографий. Ей были посвящены стихи Блоком, Цветаевой, Мандельштамом, Лозинским, Кузминым, Сологубом, Рождественским, Городецким…
Он был студентом и начинающим поэтом…

Он, конечно, не мог, работая с Ахматовой над биографией Гумилева, не записывать «живую Ахматову»…

Круг её друзей был очень узок. И жила она сложно, несвободно. Вначале взялась немного помочь студенту в курсовой работе – исправить неточности, добавить факты… и скоро почувствовала, что сама нуждается в нём, как в человеке и друге.

автор: admin дата: 6th November, 2008 раздел: Воспоминания друзей

Лидия Чуковская

Записки об Анне Ахматовой

Цитируется по: Лидия Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Кн.1. 1938 – 1941. – М.: Книга, 1989. – 279 с.

18 мая 39. (с. 15 – 19)

Вечером телефонный звонок: Анна Андреевна просит прийти. Но я не могла — у Люшеньки грипп, надо быть дома.

Она пришла сама.

Сидит у меня на диване,— великолепная, профиль, как на медали, и курит.

Пришла посоветоваться… В каждом слове — удивительное сочетание твёрдости, достоинства и детской беспомощности.

— Вот получила письмо. Мне говорят: посоветуйтесь с Михаилом Леонидовичем *. А я решила лучше с вами. Вы вскормлены Госиздатом.
(И выгнана им же!)

Текст письма: «Мы охотно напечатаем… Но пришлите больше, чтобы облегчить отбор».

– Вот уже двадцать лет так. Они ничего не помнят и не знают.  «Облегчить отбор»! Каждый раз опять и опять удивляются моим новым стихам: они надеялись, что на этот раз, наконец, у меня окажется про колхозы. Однажды в Ленинграде, меня попросили принести стихи. Я принесла. Потом попросили зайти поговорить. Я пришла: «Отчего же стихи такие грустные? Ведь это уже после…» Я ответила: по-видимому, такая несуразица объясняется особенностями моей биографии.

Мы начинаем вместе, по памяти, перебирать стихи. Я кое-как  пытаюсь слепить цикл. Она, хоть и пришла «посоветоваться», слушает меня вяло, без всякого интереса.
— Не хочу я искать, рыться… Бог с ними… Дам «Мне от бабушки-татарки», и будет с них. Да и остались одни безумно-любовные **.

Прячет издательское письмо и, увидев у меня на столе томики маленького оксмановского Пушкина, начинает говорить о Пушкине:

— Как «Пиковая дама» сложна! Слой на слое. Я это поняла впервые, когда читал Журавлёв. Он изумительно читает. Своим чтением он открыл мне эту сложность.

автор: admin дата: 5th November, 2008 раздел: Воспоминания друзей, Поэты о поэтах, Советская поэзия

Константин Симонов
О Назыме Хикмете

Часть вторая

Цитируется по: Сборник “День Поэзии 1966?, Советский писатель, Москва, 1966, с. 282 – 283

Через двенадцать лет после этого, однажды утром, он встал с постели, вышел из спальни, пересёк столовую, прошёл в переднюю, потянулся к ящику, чтобы взять утренние газеты, и умер. Умер прежде, чем упал. Так потом сказали врачи.

Удивительный человек умер. Остались только его стихи – тоже удивительные. Остались стихи, написанные в тюрьмах и на свободе. Остались удивительные поэмы, частично и до сих пор ещё не разысканные поэмы, в которых по многу тысяч строк, и удивительные маленькие стихи, похожие на короткий, широкий вздох всей грудью. Остались «Письма к Таранта Бабу», удивительная любовная поэма, сквозь которую, как зарево далёкого повара, проступают кровавые пятна первой фашистской войны в Абиссинии. Осталась удивительная поэма «3оя», написанная в турецкой тюрьме о русской девушке, повешенной среди подмосковных снегов немецкими фашистами. Осталось одно из самых удивительиых стихотворении Хикмета – его автобиография, написанная незадолго до смерти, полная жёстокой математики лет и яростного желания жить как можно дольше.

Остался целый мир его поззии, которую всё переводят и переводят и ещё будут переводить и переводить на все языки мира. Через эту поэзию прошло всё, что прошло через жизнь самого Хикмета. Прошли женщины, которых он любил, и доктора, которые его лечили, и тюремщики, которые его стерегли. Прошли друзья, которым он верил до конца и которые до конца верили ему, и друзья, которые на каком-то повороте истории перестали быть его друзьями. Прошли враги, которых он ненавидел и презирал; и ничтожества, над подлостью которых он смеялся; и герои, перед которыми он преклонял голову; и соседи по камере, с которыми он делил табак и пищу.

автор: admin дата: 5th November, 2008 раздел: Воспоминания друзей, Поэты о поэтах, Советская поэзия

Константин Симонов
О Назыме Хикмете

Часть первая

Цитируется по: Сборник “День Поэзии 1966?, Советский писатель, Москва, 1966, с. 280 – 282

Биография человека, которого мы с вами вспоминаем сегодня, обладает величественной простотой. Родился в начале нашего века в Турции и умер в начале шестидесятых годов нашего века в Москве. Из шестидесяти лет своей жизни больше сорока лет был поэтом и почти столько же был коммунистом. Полтора десятка лет просидел в турецкой тюрьме. Первую книгу стихов напечатал на турецком языке в Советском Союзе – это ещё до тюрем, тюрьмы были потом. А в пятьдесят – после тюрем – бежал на лодке через Чёрное море в Советский Союз. В последние годы перед смертью объехал полмира, борясь за мир. Ненавидел фашизм, верил в торжество коммунизма. Любил свою Турцию. Любил Росcию Ленина. Умер внезапно, быть может даже не успев подумать о смерти и оставив после себя неумирающие книги.

Люди, знающие турецкий язык, на котором он писал свои стихи, говорят, что он был великим поэтом. Люди, не знающие турецкого языка и читавшие его стихи только в переводах на другие языки мира, говорят то же самое.

Его биография от начала и до конца рассказана в его стихах гораздо лучше, чем можем её рассказать мы, люди, знавшие его. Его биография рассказана также и в его прозе, и в его пьесах, но в его стихах она рассказана несравненно прекраснее, потому что как прозаик он был талантлив, как драматург – блестящ, а как поэт – велик.

В разных странах мира выходили и выходят антологии его поэзии и драматургии. В Советском Союзе готовится к изданию шеститомное собрание его сочинений на русском языке. И у меня есть предчувствие, что не за горами время, когда полное собрание сочинений одного из величайших поэтов двадцатого века выйдет и на его родном языке, в стране, где он родился и народ которой он гордо, нежно и преданно любил до последнего дня своей жизни.

К антологиям его пьес и стихов уже написано немало предисловий и послесловий, в которых подробно повествуется о его жизненном и о его творческом пути. О том же самом уже написаны и изданы диссертации и книги, и, конечно, они будут писаться и издаваться ещё и ещё, и было бы странно, если бы это было иначе. Но я сейчас не готов к тому, чтобы писать ещё одну статью о творчестве Назыма Хикмета. Я просто хочу вспомнить, каким он был, и объяснить, почему я люблю его стихи.

Он был человеком высоким, красивым и сильным, рыжеволосым, с голубыми глазами, с узким ястребиным лицом. У него была легкая походка и быстрое рукопожатие. Он любил говорить без предисловий, переходя прямо к делу (так это было у него и в стихах). Он умел сердиться сквозь улыбку и улыбаться сквозь гнев (и это тоже было у него и в стихах). Он любил чувствовать себя как дома, когда приходил или приезжал к людям, и любил, чтобы люди, которые приходили или приезжали к нему, тоже чувствовали себя у него как дома – сразу, без предисловий. Он любил встать к огню сам и приготовить своими руками еду для друзей и любил, когда друзья то же самое делали для него.

Он любил запах хлеба, и запах мяса, и запах вина.

Он любил всё это легко, мимоходом, одновременно и придавая и не придавая этому значения. И он терпеть не мог запаха сытости и запаха благополучия, как только они становились главными запахами в чьём-нибудь доме. Но больше всего он он ненавидел запах национализма. Как только он чувствовал в чьих-то словах малейший признак этого душка, его ноздри начинали хищно подрагивать, и ои брoсался в бой, ещё не перестав улыбаться. При нём нельзя было сказать плохо ни о турках, ни об армянах, ни о французах, ни о русских, ни о евреях – ни о ком.

автор: admin дата: 5th November, 2008 раздел: Воспоминания друзей, Поэты о поэзии

Б. Брайнина
Достоинство и честь литератора

Цитируется по: Сборник “День Поэзии 1966?, Советский писатель, Москва, 1966, с. 279

…Помню одну из бесед с Самуилом Яковлевичем Маршаком в начале 1960 года, в связи с выходом двухтомника автобиографий советских писателей. Разговор происходил в квартире Маршака в яркое морозное утро. Собственно, говорил Самуил Яковлевич, создавая вокруг себя атмосферу полнейшего дружелюбия и удивительной ясности, я же увлечённо слушала. Негромко, без единого жеста даже в самых патетических эпизодах, как-то особенно доверительно поглядывая на собеседника, Маршак рассказывал о себе — о своем с внешней стороны столь победоносно-блестящем, но внутренне очень трудном литературном пути, трудном прежде всего тем, что не было меры самоотдачи, требовательности его к самому себе.

Он говорил о том, что лирико-героическое и смешное всегда, с раннего детства, действовали на него особенно сильно; и до сих пор лирика и сатира — его главное оружие. Он настаивал, что сатирик должен быть горячим лириком, что сатира без этого бесплодна.

Потом он пожаловался, что некоторые книги фабрикуются «холодным способом», то есть без огня, без сердца, и это страшное бедствие для литературы.

На вопрос, что его больше всего привлекает в поэзии, он ответил:
— Музыкальность. Если поэт не музыкален, он не поэт, а музыкальность появляется лишь тогда, когда в сердце поэта пылает огонь чувств…

Потом разговор перешел к сборникам автобиографий.

По словам Самуила Яковлевича, во многих автобиографиях раскрывается истинно человеческое в подвижническом труде писателя.

— Самое главное,— заметил он,— это достоинство и честь литератора, его непреклонность, то есть уверенность в торжестве правды.

В конце беседы он взволнованно, почти шепотом, прочитал по рукописи переведённые им строки из Бёрнса (эти строки из «Честной бедности» спустя несколько лет процитировал Константин Паустовский в своем кратком некрологе Маршаку):

Настанет день, и час пробьет,
Когда уму и чести
На всей земле придет черёд
Стоять на первом месте.