» Воспоминания друзей | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.
  • Метки

  • Рубрика ‘Воспоминания друзей’

    автор: admin дата: 3rd February, 2009 раздел: Воспоминания друзей, Поэты о поэтах, Советская поэзия

    Лев Озеров
    ПО ПЕРВОПУТКУ

    Цитируется по: День поэзии 1971. М., “Советский писатель”, 1971, 224 стр.

    Иду по первопутку памяти…
    Что было в начале, в самом начале?


    Говорила моя забава,
    моя лада, любовь и слава.
    — Вся-то жизнь твоя — небылица,
    вечно с болью людской ты в ссоре,
    ходишь — ищешь иные лица,
    ожидаешь другие зори.


    Это льнуло к сказкам, к «Коньку-Горбунку» и к пушкинскому «Салтану».

    Помню: это не прочитано, а услышано. С чужого голоса. В Киеве. Где-то между Львовской и Большой Подвальной. Кто-то очень напевно декламировал: любуясь словом, перебирая строки, как струны…

    …Велики мои удивление и радость, когда узнаю: Асеев едет в Киев, будут его вечера. Едет вместе с Уткиным и Кирсановым. Год 1933.

    Вижу и слышу Асеева. Впервые. Он читает напевно, распахнуто, свободно, как говорит. Волосяное, уже седеющее крыло сползает на лоб, движется, трепещет, повторяя всё, что делает Асеев со своей головой. Вскидывает — резким движением подбородка от левого плеча кверху и от правого плеча кверху. Рука скупо рисует то один, то другой виток стихового взлёта. Я думаю: а не так ли читали здесь в древности — в пору Киевской Руси. Напев, лад, склад.

    Ни сердцем, ни силой не хвастай…
    Об этом лишь в книгах — умно:
    а встреться с такой вот бровастой,
    и станешь ходить как чумной.

    …Он читал, и всё его существо готовилось к прыжку. Не то с высоты в воду, не то с лыжного трамплина, не то в ракете в высь неизведанную. Упругий ритм вырастая, как пружина, из глубин души поэта. Асеев пел не пел,— он ликовал и парил. Это была увлечённость и одержимость. Какая раскрытость души! Какой песенный разлив! Какая речь!

    Все те дни только и разговоров, что об Асееве и о приехавших с ним поэтах.

    А не пойти ли нам к нему?

    Нам, нескольким начинающим стихотворцам, пишущим по-русски и по-украински, хочется показать себя приехавшим из Москвы мэтрам, прежде всего, конечно, Асееву.

    Узнаём: они остановились в «Континентале». Фешенебельная гостиница в центре, на бывшей Николаевской, рядом с цирком.

    Входим в огромный номер. Ковры, диван у стены, кресла. Окна обращены во двор. Тихо, глухо, затемнено. Узнаю Иосифа Уткина, статного, несущего свою голову, как драгоценную вазу, наполненную благоуханиями (так, кажется, сказал Луначарский), дарящего вам свою снисходительную, но не надменную улыбку. Всё время кажется, что он скажет нечто о лорде Байроне. Он говорит мало, не часто удостаивая вас переливами своего очень приятного голоса. Почтительно обращается к Асееву на какой-то итальянский манер: «Никола»…

    автор: admin дата: 25th January, 2009 раздел: Воспоминания друзей, Забытые имена, Линии судьбы

    В. М. Шадрова

    УХОДЯ, ОСТАВИТЬ СВЕТ…

    Цитируется по: Метроном Аптекарского острова. 2/2005, Альманах. Санкт-Петербург, Издательство СПбГЭТУ “ЛЭТИ”, 2005.

    В марте этого года исполнилось тридцать лет, как не стало моего брата — Евгения Михайловича Шадрова. Дата семейная, тихая, но из года в год она собирает друзей. Они сходятся вместе ради давно ушедшего человека, который до сих пор живёт в их памяти. С тех пор многое изменилось — столько людей растеряло друг друга, изменились страна, жизнь, ценности, взгляды. Я часто задаю себе вопрос: “Каким же человеком надо быть, чтобы оставить о себе такую долгую и добрую память?”. Ведь эти ежегодные сборы — в день рождения и в день поминовения — свидетельство глубокой духовной связи, которая не рвётся, несмотря ни на что.

    По инициативе редактора литературного вещания и при участии друзей за эти годы на Ленинградском — Петербургском радио прозвучало несколько передач о моём брате, в литературных центрах состоялось несколько вечеров его памяти, опубликованы циклы ранее не публиковавшихся стихотворений. Я благодарна редакции альманаха за интерес, проявленный к творчеству и личности Евгения Шадрова.

    Мой брат родился 20 июля 1933 г. в семье военного. Вскоре отец получил назначение на Дальний Восток. Пять лет семья прожила на краю земли, в бухте Де-Кастри, где ещё в XIX веке располагался русский укрепрайон и где бывал ссыльный И. Ювачев, отец будущего поэта Даниила Хармса.

    Такое значимое для детских лет событие как “первый раз в первый класс” произошло для него в суровом 1941 году в Казани, куда была эвакуирована наша семья. В войну маме с двумя сыновьями несколько раз пришлось переезжать из одного города в другой, жить на чужих квартирах, у разных по характеру и обычаям хозяев. Как брат умудрялся, после уроков помогая матери пилить мёрзлые дрова, стоя в долгих очередях за хлебом, присматривая за маленьким, всегда и везде учиться на “отлично” — не знаю. Жадность к знаниям в самых разных областях у него была необычайная. Точные и гуманитарные предметы шли без напряжения и без ущерба друг для друга. В брате удивительно сочеталось строгое, логическое мышление с образным, ассоциативным. Он умел очень ясно объяснять самые трудные вещи, иногда облекая мысль в афористичную форму. Но ведь афоризм — это тоже своего рода формула, только литературная.

    В Ленинграде брат сначала стал ходить в ближайшую от нашего дома 35-ю мужскую школу на Васильевском острове, затем — в ныне знаменитую “тридцатку”. Она находилась тогда в прекрасном здании на углу Среднего проспекта и Седьмой линии. Школа была старая, “классическая”, с традициями.

    В мае 1951 г. — за две недели до выпускных экзаменов у брата — в летнем военном лагере в Красном Селе трагически погиб наш отец. Мама попала в больницу, время для нас настало очень трудное. Все выпускные экзамены брат сдал на “отлично” и, единственный в выпуске того года, закончил школу с золотой медалью. На стенах актового зала в старом здании школы можно было видеть доски из белого мрамора с именами золотых и серебряных медалистов.

    После окончания школы брат учился в ЛИТМО, потом много лет работал на Ленфильме, в группе комбинированных съёмок. Он участвовал в создании таких фильмов, как «Балтийское небо», «Полосатый рейс», «Человек-амфибия», «Крепостная актриса», «Спящая красавица», «Король Лир» и др.

    Человек не знает, сколько ему отпущено таланта. Пока не начнет что-то делать. И, найдя своё, ощутит это как дар и как долг, и не станет уже оглядываться по сторонам, прикидывать, сравнивать шансы.

    Человек не знает, сколько ему отмерено жить. Острота этого незнания рождает пронзительное понимание — надо успеть. Что именно успеть — каждый выбирает сам.

    Драматизм жизни заключается в понимании бесконечности бытия и проблесковой краткости нашего индивидуального пребывания на этой земле, в сроки, выбранные не нами.

    ПО ПРАВУ РАЗДЕЛЁННОЙ СУДЬБЫ

    Цитируется по: День поэзии. 1976. Л.О. изд-ва “Советский писатель”, 1976, 352 стр.

    Несмотря на стремительность времени, знакомство наше было постепенным, медленным. Сначала я прочёл и запомнил её стихи. Я и сейчас их помню. И почему-то мне особенно запомнилось из всей книжечки в серо-голубоватом бумажном переплёте вот именно это стихотворение:

    На углу случилась остановка,
    Поглядела я в окно мельком:
    В желтой куртке, молодой и ловкий,
    проходил товарищ военком.

    Это было в самом начале тридцатых годов, в библиотеке Ивановской текстильной фабрики-школы, где я, неизвестно по какому праву, был допущен к полкам и, естественно, не пропускал ни одного нового поэтического сборника. Я прочел её книжечку залпом, потом показал её своему соседу по парте, приверженцу Маяковского, Грише Рябинину, и он разделил со мной восторг моего открытия, не преминув, однако, заметить, что она слишком много кокетничает в этом стихотворении со своим военкомом. Он так и сказал «кокетничает», и я удивился этому слову, которое тогда было каким-то чужим в нашем обиходном языке.

    Кокетство кoкетством, a военком запал мне в память, и я стал выискивать её стихи в ленинградских журналах и даже нашел её небольшой сборничек, изданный специально для детей.

    Так произошло первое знакомство (о котором она ничего не знала и не могла знать), так она и стала частицей моего воздуха, моего света, и мир от общения с ней, от одного её присутствия становился ярче, шире, свежей, многообразней.

    Потом товарищ военком прислал мне повестку.
    И с этим, уже реальным, военкомом нельзя было спорить, потому что наступило его время, и мы смутно ощущали всю ту грандиозную ответственность, которая, как медленно спoлзающая с вершины века гора, оседала на наши плечи, как бы приучaя к той неимоверной тяжести, которую надо будет вынести сквозь огонь и кровь накатывающейся катастpофы.

    Я служил на полуострове Гангут.

    За моими плечами уже была финская кампания – мёpзлая кровь на заиндевелых валунах и мёрзлом вереске, тёплые ноздри коня и латунные звёзды, вырезанные из котелков, на столбиках свежих могил друзей, уже соединившихся с вечностью.

    За моими плечами была первая книга моих стихотворений, напечатанных Николаем Тихоновым в журнале «3везда», в том самом журнале, где я когда-то выискивал её стихи.

    Вот так мы и сошлись, как два жнеца на одном поле, ещё не зная друг друга, но уже соединённые временем и судьбой.

    А фашист пёр и пёр на Восток.

    Он подходил к Москве. Он окружил Ленинград.

    Я работал в газете «Красный Гангут». Я писал листовки, стихи, очерки. Я работал вместе с прекрасным художником Борисом Пророковым. Писем мы почти не получали. Газеты приходили с опозданием и редко. Богом нашей связи с Большой землёй был радист Гриша Сыроватко, принимавший сводки Информбюро и приказы Верховного Главнокомандующего.

    Вот у него в радиорубке я и услышал её голос из Ленинграда. Взволнованный женский голос, исполненный колдовской мужественности. Она читала свои стихи просто, как будто разговаривала со всем миром о той страшной трагедии, которую он переживал. И её готовность пойти на всё ради спасения этого мира брала за живое, заглядывала в глаза до той самой глубокой глубины, куда и самому себе заглядывать страшновато.

    Мы будем драться с беззаветной силой,
    мы одолеем бешеных зверей,
    мы победим, клянусь тебе, Россия,
    от имени российских матерей.

    Я вслушивался в эти слова. Я впервые слушал её голос. Это была наша вторая встреча, и не было между нами ни расстояния, ни времени. Она сняла своим голосом все эти четыреста пятьдесят штормовых километров от Ленинграда до Гангута, начинённых минами, пылающих и гремящих порохом и тротилом.

    Она сделала это легко и незаметно.

    автор: admin дата: 23rd December, 2008 раздел: Воспоминания друзей, Поэты о поэтах, Советская поэзия

    Александр Гитович (1909-1966)

    Цитируется по: Цитируется по: День поэзии. 1976. Л.О. изд-ва “Советский писатель”, 1976, 352 стр.

    В этом году исполняется десять лет со дня смерти Александра Ильича Гитовича.

    Летом 1966 года мы с женой снимали комнату в поселке Бетково, в двадцати километрах от Луги. Вечером 10 августа пришла к нам девочка из соседней деревни, где почта, и протянула мне половинку тетрадочного листа в клеточку: там было написано что-то от руки. Это была запись телефонограммы из Ленинграда, принятой ещё утром. Из неё мы узнали, что в посёлке Комарово скончался Александр Ильич Гитович. Мы немедленно поехали автобусом в Лугу, оттуда поездом в Ленинград, а оттуда на такси в Комарово. Помню, на шоссе между Репином и Комаровом в одном месте лежало несколько поваленных ветром деревьев, шофёр с трудом, впритык к кювету, провёл там машину. Он сказал, что третьего дня здесь был ураган, который узким клином прошёл над Зеленогорском и Комаровом и причинил немало бед и природе, и людям, и особенности сердечникам.

    Похороны состоялись 11 августа на Комаровском кладбище. Могила была вырыта недалеко от могилы Анны Андреевны Ахматовой,— она, как известно, умерла тоже в 1966 году, в марте. Последние годы своей жизни Анна Андреевна и Александр Ильич были очень дружны, она весьма уважала его и как поэта, и как мужественного и правдивого человека.

    Провожающих было довольно много. Звучали прощальные речи, но кто именно говорил и что именно говорилось, я не помню. Произнёс и я несколько сбивчивых расставальных слов, но что именно сказал, тоже не помню. Во мне всё нарастало чувство невозвратимой потери, и это чувство как бы выдавливало из души dсе остальные впечатления того дня. У меня плохая «теплопроводность»: и радости, и печали доходят до меня не сразу.

    Когда в Беткове девочка принесла с почты ту печальную телефонограмму, я, разумеется, понял, в чём дело, но осознания всей тяжести утраты у меня ещё не было, оно навалилось позже.

    Александра Ильича Гитовича я, как читатель, знал с начал тридцатых годов по его книгам «Мы входим в Пишпек», «От Севера к Югу» и «Артполк». Но лично с ним познакомился я только в 1936 году. Он был не только талантливым и очень строгим к себе литератором, а и очень отзывчивым, душевным человеком и очень помог мне в моей литературной судьбе — и как добрый старший друг, и как руководитель молодого объединения при Ленинградском союзе писателей.

    И вот прошло десять лет со дня его смерти.

    автор: admin дата: 22nd December, 2008 раздел: Воспоминания друзей, Советская поэзия

    Сергей Макаров
    «МЫ БУКВЫ ИЗУЧИМ…»

    Из воспоминаний о Николае Рубцове

    Цитируется по: День поэзии. 1976. Л.О. изд-ва “Советский писатель”, 1976, 352 стр.

    Теперь, когда стихи Николая Рубцоаа получили широкое признание и любовь ценителей русской поэзии, интерес к личности поэта поистине огромен. Известно не так уж много фактов из его жизни. В своих .воспоминаниях я коснусь только некоторых…

    Впервые я увидел Николая Рубцова на Моховой, 20, в редакции журнала «Звезда». В марте 1962 года состоялась встреча молодых ленинградских поэтов с коллективом работников журнала, готовился номер со стихами молодых. Вечер открыл главный редактор «Звезды» Г. К. Холопов, в жюри сидели: заведующий отделом поэзии А. Я. Решетов, заместитель редактора П. В. Жур, поэт Н. Н. Кутов.

    Рубцов выступил в конце этого необычного для многих из нас вечера, когда :поэты подустали читать свои стихи, а члены жюри — слушать. Николай тогда особого впечатления, не произвёл, стихи он читал несколько иронического плана. Мне запомнилось одно его стихотворение, в котором сам автор выделил интонационными паузами строку:

    И покачал кудрявой головой, —

    и склонил свою лысеющую голову.

    Вторая наша встреча случилась осенью того же года: мы вместе поступали в Литературный институт А.М. Горького в Москве. Прошли творческий конкурс, сдали вступительные экзамены, набрали проходной балл и были зачислены на дневное отделение. На первом курсе мы были двое из ленинградцев, поэтому, естественно, и поселились в одной комнате в общежитии. Первокурсники жили по двое в комнате, и это было удобно для занятий и творчества.

    Примерно через месяц после начала занятий Николай сказал мне: «Не буду изучать я этот немецкий язык. Не идёт он у меня…» Оказалось, что Рубцов минувшим летом сдал экстерном экзамены за полный курс средней школы, а иностранный язык и для аттестата, и при поступлении в институт сдавал, имея о нём довольно-таки смутное представление. Но — сдавал!