» Забытые имена | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.

Рубрика ‘Забытые имена’

автор: admin дата: 15th April, 2009 раздел: Воспоминания друзей, Забытые имена

Алексей Заурих (1941-1983)

Цитируется по: День поэзии 1988. Москва:Сборник. – М., “Советский писатель”, 1988, 192 стр.

Велик и шумен наш поэтический лес. Тут тебе величественные кедры, хмурые дубы, стремительные сосны и дрожливые березки, выбивающиеся из кустов бузины и шиповника.

Многоголос, пёстр и звучен лес. Стоишь, смотришь, думаешь. Всё есть… А чего-то не хватает. Чего? Огнистой осинки! Оглянешься – да вон она, на отшибе леса, небольшая, хрупкая, озябшая. Как крутит и мочалит её осенний ветер! Так и кажется – поломает. Но она стоит – в дрожи и ознобе, искро-листо-мётная!

Вот таким я представляю себе поэта Алексея Зауриха. Он был из тех негромких лириков, без которых наш поэтический цех не полон.

Сорок лет жизни ему отмерила судьба. Сорок лет. Много ли? Много, если оглянуться на классиков XIX века. И можно было ещё поработать. Но судьбу не выбирают. Я хорошо знал Алёшу Зауриха. Скромный, тихий, бедно одетый и почти всегда голодный, он незаметно входил в клуб писателей, какой-то сонный и помятый, пристраивался к столику, садился, закуривал и чего-то ждал. Ждал друзей-поэтов.

– Алёша, здравствуй!

Он быстро вставал и предлагал тебе свой стул, сигарету. Он был вежлив, учтив.

– Чашку кофе или стакан вина?

Он разводил руками, хлопал себя по карманам, грустно кивал, находя завалявшуюся медь.

– Не беспокойся, Лёша, у меня есть.

Не спеша и размеренно текла беседа. Столик обрастал поэтами. Читались стихи. Он слушал как бы одним ухом, склонив голову к читающему, слушал внимательно, чутко, Уважал чужой труд. Сухо оценивал: «Хорошо!» Или напрямик резал: «Чепуха собачья!» Редко читал сам.

– Лёша, как работалось почтальоном?

автор: admin дата: 6th April, 2009 раздел: Забытые имена, Советская поэзия, Стихотворения

Владимир Полетаев (1951 – 1970)

Впервые я увидел и услышал его на филологическом факультете Московского университета на литературной дискуссии. Этот ученик 567-й московской школы, десятиклассник, говорил тише и застенчивей, но вместе с тем убеждённей и убедительней других участников дискуссии, а среди них были и аспиранты и преподаватели. Тогда же я пригласил Володю Полетаева посетить мой семинар в Литературном институте. Он посещал его, а затем, на следующий год поступил в институт и, увлёкшись занятиями, стал участником семинара. Он изучал историю; языки, литературу. Много писал: стихи, переводы с грузинского, украинского, немецкого, заметки и наброски статей. Работал много, показывал мало.

Вы, вероятно, заметили, что эти мои строки написаны в прошедшем времени. Короткая жизнь Володи уместилась между 1951 и 1970 годами. И, к сожалению, это не напутствие, а скорбная оглядка на пройденный путь. Владимир Полетаев прожил донельзя мало, а у него набирается материалу на три книги: стихи, переводы, проза. Время показывает, что девятнадцать лет — это не так уж мало, что жизнь красна не количеством прожитых дней, а их интенсивностью и значительностью.

/Л. Озеров/

* * *

Свобода, да, о вечная свобода,
свобода жить, свобода умирать.
И белый снег — какая благодать —
с январского повалит небосвода…

А там весна и грохот ледохода,
ручьям и рекам — русла выбирать…

Потом страда — спины не разгибать…
Ржи золото, деревьев позолота —
всё позади. Уже ноябрь дохнул.
Пригорки листьев вместо листопада,
пустых кустов колючая ограда,
деревьев голых чёрный караул
и первый снег. Раскрытая тетрадь
белым-бела, как смертная рубаха…
Свобода жить. Свобода жить без страха.
Без страха жить. Без страха умирать.

1970

автор: admin дата: 7th March, 2009 раздел: Воспоминания друзей, Забытые имена, Советская поэзия

Лариса Васильева

ВСЯ СЛОЖНОСТЬ ПРОСТОТЫ

Цитируется по: Соболь М.А. Избранное: Стихи и проза/Предисл. Л. Васильевой. – М.: Худож. лит., 1989. – 415 с.

В начале шестидесятых годов, когда рифмованное слово собирало на свой звук толпы читателей и почитателей, когда молодые поэты вырастали, как грибы под летним дождичком, сеющимся сквозь неяркое солнце надежд и ожиданий, в залах, где звучали стихи, среди молодых непременно появлялся и он, невысокий, хрупкий, быстрый в движениях, острый на слово, всегда улыбающийся, на вид совершенно счастливый. А ведь были и война, и неправедная тюрьма, и семейные горести, и жизненные разочарования. Однако он, казалось, забыл обо всех бедах, не козырял ими, как это делают люди, желающие любым путём утвердиться в обществе. Он тоже тогда утверждался, как утверждался и прежде, как утверждается и теперь, в пору предпоследней зрелости, но его самоутверждение не имеет ничего общего с желанием произвести впечатление, пользуясь фактами биографии.

Жизнь била в нём, как говорится, ключом. Освободясь от тяжких грузов, выпавших в молодости на его долю, он словно оглядывался, ища, какие бы новые грузы взвалить на хрупкие плечи. Будучи человеком литературы, принадлежа ей и сознательно, и неосознанно, он по широте души стремился поделиться своим опытом с молодыми. Ещё в те годы я задумалась, почему именно Марк Соболь так популярен и любим в среде молодых поэтов разных направлений? Ответ возник сразу: он молод душой и ненавязчив в откровениях:

А всё ж играет кровушка,
сигает бес в ребро…
Полным-полна коробушка –
кому раздать добро:
весёлую, богатую,
живую жизнь мою?
Давай, народ, расхватывай —
задаром отдаю!
Задаром — не задёшево,
за цену не в рубле —
за всё твоё хорошее,
чем жил я на земле.
(«С ярмарки»)

Вот вам и кредо поэта. Слово «задаром» в его поэтической лексике не имеет ничего общего с практическими понятиями. Оно производно от слова «дар», а «дар» — понятие неоценимое, бесценное.

Прошли годы, а Соболь не стареет. Всё тот же задор, всё то же неистребимое желание услышать другого и помочь. О нём писали не много, чаще всего вкупе с поэтами фронтового поколения, принадлежность к которому составляет его не бросающуюся в глаза гордость. Думаю, невнимание к его творчеству мало огорчало, важно было самому о себе сказать стихами. Это получалось — так чего ж еще желать?

автор: admin дата: 27th February, 2009 раздел: Воспоминания друзей, Забытые имена, Советская поэзия

Владимир Огнев

ОВАДИЙ САВИЧ

Овадия Герцовича Савича мы привыкли называть переводчиком с испанского. Мы помним его книгу «Два года в Испании. 1937 – 1939», любим его Мистраль, его Неруду, его Гильена…

А многие ли знают, что этот культурный, скромный, обаятельный человек, сама седина которого светилась какой-то особенной чистотой, был автором романа «Воображаемый собеседник» (издан в 1927 г.), произведения, беру смелость утверждать это, значительного для советской прозы вообще, что O. Савич писал стихи еще в 1914 году, что в 1939 году театр имени Ленинского комсомола собирался открыть сезон его пьесой «Испанцы», что война вытеснила со страниц «Знамени» его повесть Птица «Феникс»?.. Многое забывается.

O. Савич был на редкость требовательным писателем. Стихи, часть из которых мы сегодня публикуем, он писал «для себя», не собираясь печатать. Они проникнуты грустью, а некоторые и скорбью. Но надо знать, что поэт был тяжело болен, и, хотя его глаза лучились добрым светом для нас, знавших его, хотя он никогда не жаловался, предпочитая много работать, читать, думать, в беседах собственной души с самой собою, в этих строках из дневника, выразилось многое, порою, – как в отличном, на мой взгляд, стихотворении «Я – старая птица», например, – с пронзительной силой.

B архиве O. Савича остались проза, поэзия, статьи об искусстве, воспоминания о писателях. Пока не вышла книга O. Савича, мы знакомим читателя с несколькими его стихотворениями. Первое – «Я – старая птица» – посвящено Илье Григорьевичу Эренбургу, с которым O. Савича связывала дружба с юности до смерти.

автор: admin дата: 5th February, 2009 раздел: Забытые имена, Советская поэзия, Стихотворения

Дмитрий Блынский (1932 – 1965)

Цитируется по: День поэзии 1971. М., “Советский писатель”, 1971, 224 стр.

* * *

Май уходит тихо, и куда ты
Взгляд свой перед вечером ни кинь:
У ручья стоят полынь да мята,
А за ними – мята да полынь.

Май в зелёных травах, как в сорочке,
Он плывёт, подобно кораблю.
Я их не люблю поодиночке,
Я, как в жизни, вместе их люблю.

Я иду по солнечной долине,
И, влюбленный в эти травы, я
Сладость мяты с горечью полыни
Жадно пью, как солнце – из ручья.

Потому и в песне долю нашу
Не перечерню и не прикрашу.

* * *

При полном штиле, при шуме волны
На всем протяженье морской гряды
Тюленями греются валуны,
Спины высунув из воды.

Пережили столько людей и стран,
Что стала вдвое старше земля.
Им кланяется даже подъёмный кран,
Нагибаясь на палубы корабля.

3а тысячелетья – тысячи гроз,
Тысячи штормов, рождавших гул,
Но каждый валун только в землю врос
И голову молча в плечи втянул.

И в светлую пору и в дни невзгод
Они равнодушно глядят мне вслед.
И я не сменяю один мой год
На тысячи их безъязыких лет.