» Лев Озеров. Лирика 1931 – 1966 | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.
автор: admin дата: 29th March, 2009 раздел: Советская поэзия, Стихотворения

Лев Озеров

Лирика 1931 – 1966

Цитируется по: Лев Озеров. Лирика 1931-1966. Издательство “Художественная литература”, М., 1966

Стр. 94 – 130:

РАССКАЗ САПОЖНИКА

Приходил Маяковский.
Слова его вески:
— На ботинки, товарищ,
Набей мне железки!..—
Сколько раз набивал,
Не припомню, ей-ей.
Но в ушах до сих пор:
«Мне железки набей!..»

Вот пришёл он однажды,
Разулся, присев на скамью.
Ноги вытянул так,
Что ступнями упёрся в колоду.
Был дождливый апрель.
Но он не любил про погоду,
А про то, как живу,
Про работу мою,
Про семью.

Я работал, и он
На память читал, озабочен.
Голос такой,
Что дрожала стена.
—Богадельня моя,—
Говорю я, — уж больно тесна!..
— У меня чуть просторней,
Да тоже не так чтобы очень.

Воск помял и обшарил
Гвоздями усыпанный стол.
Трогал кожи и нюхал их,
Кепку сунув под мышку.
Он с собою принёс —
Жаль не помню какую! — книжку,
Шилом всю исколол её —
Был на автора зол.

И когда протянул я ботинки,
— Да разве готово?! —
Удивлённо спросил,
Расширив глаза.
Он обулся, и топнул,
И руку пожал мне, сказав:
— Года два поношу,—
Улыбнулся,—
Честное слово!..

И, пригнувшись, он вышел,
Бормоча непонятный стих.
Не прошло и недели —
Читаю газету.
Он ко мне не придёт…
Отправляюсь к поэту.
Он лежит неподвижный.
В ботинках.
Железки на них.
И я думал тогда,
С похорон направляясь к дому:
Так недавно встречались…
За несколько дней…
Он железки заказывал мне
Попрочней.
Значит, жить собирался…
Никак не понять по-другому…

1954

* * *

У старика гипертония,
А у старухи диабет.
Супруги встретились впервые
Тому назад полсотни лет.

На подоконник клал записки
Студентик — не было скромней,
И все соседние модистки
Завидовали молча ей.

Он рано отпустил бородку,
Пенсне держалось на шнурке.
Влюблённые садились в лодку
И долго плыли по реке.

И жизнь прошла, как лодка эта
Под беспокойный шорох вод,
В мельканье тени, в блёстках света —
За годом год, за годом год.

Шесть дней труда и день досуга.
Вдвоём — всегда, до гроба, впредь.
Им, видно, потерять друг друга
Ещё страшней, чем умереть.

И мне мила их нераздельность
Она возникла так давно! –
И эта цепкость, эта цельность
Двоих, живущих, как одно.

1951

* * *

Не здесь, не здесь на крутосклонах Вильнюса
Стоял одетый в зелень отчий дом.
Не здесь, не здесь из глуби сердца вылился
Мой первый стих, влюблённый в майский гром.

Не здесь, не здесь я, поборов молчание,
Шептал любимой первые слова.
Но слов твоих мне нравится звучание,
Суровое и нежное, Литва.

Не здесь впервые я глядел внимательно
На блеск реки, одетой в вешний дым.
Но так близка мне песнь литовской матери
Над первенцем своим.

Твоих ветров сырых разноголосица
Мне нравится — она понятна мне,
И сердце в океаны так не просится,
Как к синей-синей неманской волне.

Одни слагают оды по незнанию,
Другие лгут, Пегаску торопя.
Мне надо заслужить твоё внимание,
Не гостем прошуметь — понять тебя.

Сердечное вниманье — вещь упрямая
Когда о нём твердят не во хмелю.
И если я хочу сказать «Литва моя»,
Тем самым я хочу сказать «люблю»..

1954

РАЗГОВАРИВАЮ С МОРЕМ

Море в слова не укладывается,
Море за ними угадывается.
То полногласно, как истина,
Смотрит в глаза, не моргая.
То ускользает таинственно
Гулкая толща морская.
Что ни минута — всё новое,
Что ни мгновенье — иное.
То неприметно-лиловое,
То искромётно-стальное.
Сколько здесь беглого света!
Сколько безбрежного шума!
С морем беседовать — это
Думать, и думать, и думать.
И понимать всё яснее
Жизни громадину — море,
Знать, что ты накрепко с нею —
В помыслах, в радости, в горе.

1954

РОДИТЕЛЬСКИЙ ДЕНЬ

Мы слышим решительность горна,
Мы видим детей наших строй,
И лагерный флаг треугольный
Горит, упоён высотой.

На выжженной зелени луга
Баяна раскатистый звук,
И дочка погибшего друга
Мою вызывает на круг.

Подруга с подругою пляшет.
Я молча стою в стороне,
И детство далёкое наше
Так живо увиделось мне.

А память всегда наготове.
Я вижу, как снова близки
Его беспокойные брови,
Его голубые белки…

Идут наши дочери вместе.
Хоть друга со мною здесь нет,
Но ожил в нечаянном жесте
Товарищ студенческих лет.

Я вижу весёлые лица
И общую радость пойму,
И право, не должен я злиться,
Что грустно лишь мне одному.

А то, что мне плакать хотелось
И пальцы сжимали платок,—
Моё это личное дело,
Пусть буду я в нём одинок!

1954

* * *

Таким спокойным море не бывало.
Оно, казалось, песню напевало,
И песня в душу шла сама собой,
Сама собой, как на берег прибой.
Но не было прибоя в этот вечер —
Волна шептала мне по-человечьи,
Волна дышала, и казалось мне,
Она о чём-то просит в тишине.
А тишина была такой громадной,
Такой непостижимо-неоглядной,
Что без остатка помещались в ней
И яростные грозы давних дней,
И нашей трудной цели постоянство,
И действие, и время, и пространство.
Да, породнились в этой тишине
И голоса погибших на войне,
И голоса идущих поколений.
Их море вызвало, как добрый гений,
Из завтрашних, спешащих к нам времён.
Я слышал шелест шёлковых знамён,
Ложился на воду их отблеск алый…
Закат вставал над морем — небывалый.

1954

* * *

Стремительный ветер литовской равнины…
Такой он порывистый, резкий, ревнивый,
Такой мне знакомый,
Такой мне понятный,
Незримый, весомый,
Попутный, приятный
Повеет в Тракае —
Аукнется в Русне.
Литовские канкли что русские гусли.
Подует — и капли срываются с веток.
Он любит сумятицу тени и света.
За школьником хочет поспеть он вприпрыжку,
Листает в руках его новую книжку.
Потом вдоль дороги
Звенит проводами,
Что нотными строчками
Льются над нами…
Работа монтёра, ведущего провод,
Для песни попутной — внушительный повод.
Для песни попутной,
А может быть, встречной.
Для грусти минутной
И радости вечной.
Проносится ветер равнины литовской…
Когда-то шуршал он подпольной листовкой,
А нынче полощет он красное знамя
На башне, что врезана в небо над нами.
Пусть дует он в спину,
Пусть дует он в грудь,
Зовущий, влекущий,
Толкающий в путь!

1954

* * *

Ветвистая вспышка молний
Там вдалеке за Окой.
Сумрачное безмолвие,
Нависшее над рекой.

Там ещё будет ливень,
А здесь озарённый луг,
Влагою осчастливлен,
Глядит удивлённо вокруг.

Коврики беглого света
По мокрой траве скользят.
Их, как порывы ветра,
Взглядом поймать нельзя.

Взглядом нельзя — так душою
Пойми, здесь загадки нет,—
Разное и большое:
Молнию, ветер, свет.

1955

ПАРУС

Я на заре просыпаюсь —
Перед глазами парус,
Туго набит ветром.
Видно, спешит с приветом.
Парусник я встречаю,
Будто письмо получаю.
Не начитаюсь, столько
Сказано в нём,
Убедительно, с толком,—
Белым на голубом.

…Парусник провожаю,
Будто письмо опускаю.

1955

* * *

Седая рябь. Голубизна.
И возникает, как из сна,
Реки бегущая равнина
И еле движущийся плот,
И громко «Лев Толстой» зовёт
В волнах плутающего сына —
Неугомонный катерок.
Двойных борозд вскипает пена,
И окающий говорок
Повсюду ходит здесь степенно…
Вдали светает постепенно,
И влажный волжский ветерок
Под тарахтение мотора,
В дорогу дальнюю маня,
От имени всего простора
Напутствует меня.

1955

* * *

Беспокойство, ты меня
Никогда не покидало!
Говорю к исходу дня:
Что ни сделал — сделал мало!

Думаю на склонах гор,
В институтских коридорах:
Мало? Да! Но до сих пор
Есть в пороховницах порох.

И над Волгой голубой,
И у гулкого Дарьяла
Недоволен я собой:
Много прожил — сделал мало.

Каждый день хочу я в путь,
Краток жизни срок минутный.
Встречный ветер хлещет в грудь,
Дует в спину мне попутный.

Беспокойный ветерок
Пенит моря шумный кубок.
Больше пройденных дорог —
Больше на сердце зарубок!

1955

* * *

Этот дождь зарядил надолго.
Вся в булавках сизая Волга,
Вся утыкана ими зло.
Вам с гуляньем не повезло.
Ну, а мне-то погодка эта
Лучше праздника, краше лета.
Я работаю,— значит, живу.
Пусть не вижу я синеву,
Пусть сурова сегодня Волга.
Этот дождь зарядил надолго,
На его линейках косых
Запишу я вам этот стих.

1955
111

ОТЦУ

Ты растил меня,
Ты учил меня,
Для меня так много хорошего
Сделал ты,
Что я теперь не могу
Подыскать имени
Для твоей доброты.

Это душевная сила
Или душевная смелость —
Жить, себя не щадя,
Жить, свой день торопя.

Я вырос и на ноги встал,
И мне бы хотелось
Тебе доказать мою верность
Но нету тебя…

1955

ТИШИНА

Тишина, тишина,
Ты нужна мне, душевно нужна.
Не отшельником и не иноком
В дальнем зелёном скиту,
Я дружу с можжевельником,
Удивляюсь осинникам,
Птицам, переговаривающимся на лету.

Как во тьме проявляют,
Что снято на ярком свету,
Так в тиши понимают
Рождённую в громе мечту.

Тишина, тишина,
Ты зовёшь в глубину,
В быстрину —
Мыслью вглубь проникать —
Сквозь волну
И до самого дна.

Тишина, тишина,
Ты не только лишь дно.
Заодно —
Ты как та вышина,
Что в полёте видна.

Слышно мне в тишине,
Как стреляет росток из зерна,
И душа вплетена
В жизнь, которую вижу вокруг.
В голоса,
Что несут мне леса,
Площадь, улица, луг.

Тишина, тишина.
Здесь мне новая песня слышна,
И хотя мне она
Не совсем-то ясна,
Но вот-вот проясню,
Догоню, и пойму,
И доверю товарищу моему.
Пусть узнает мой друг,
Чем душа моя нынче полна.

А теперь вам понятно,
Зачем мне нужна
Тишина?

1955

ХМУРОЕ УТРО

Ненастным утром Волга мне мила.
Когда волна к другой волне пошла,
Но ветер повернул её, когда,
Вся в пятнах туч,
Скользящих мимо,
Шумит смятённая вода,
Неумолкаема, неумолима…
Бывает же такое: полусвет,
Гуденье, шорох, ропот, бормотанье,
Покой и вихрь —
В невнятном сочетанье,
И нет ни ясности, ни середины нет:
По ряби свет бежит за тенью,
Ещё не найдено решенье,
Ещё не выношен ответ.

1955

ВЗМОРЬЕ

Были ночи несносны,
Тучи, молнии, ветер.
Корабельные сосны,
Узловатые ветви.

Сосны шарили в тучах,
И стонали, и пели.
В этих звуках скрипучих —
Скрип моей колыбели.

Слушать их нелегко мне
Среди вешнего шума.
Я не прошлое вспомнил —
О грядущем подумал.

Вижу новые вёсны
В глубине поднебесья.
Корабельные сосны,
Колыбельные песни.

1955

* * *

Приметы северного лета.
Бегущий с моря шум листвы,
И сквозь листву — в потоках света
Три тысячи озёр Литвы.

Три тысячи неугасимых,
Спокойных и пытливых глаз,
Порою серых, чаще синих,—
В них жизнь, и песня, и рассказ.

В них сила духа и здоровье
Богатыря, который сам
Поставил море в изголовье,
И пена пляшет по усам.

Под ветром льются волны хлеба,
Стремясь к безбрежью синевы.
Три тысячи озёр Литвы,
Три тысячи осколков неба.

1955

СЕНТЯБРЬ

Повсюду пахнет яблоком лежалым.
Сентябрь задумчив:
Скоро в дальний путь.
И выглядит он августом усталым,
Что захотел от зноя отдохнуть.

Он не похож на осень.
Нет, скорее
В нём лето сноп лучей своих зажгло.
И это небо светит, да не греет.
Не греет?
Отчего ж душе тепло?!

1955

* * *

Беден, а ему какое дело?
Не было на хлеб, а скрипка пела.

Пела скрипка,
И скрипела зыбка,
Снилась дочке золотая рыбка.

Фитилёк мигал, бросая тени
На стену, на шаткие ступени.

Он стоял, сутулый и небритый,
Нищетой своею знаменитый,

Не смирив застенчивой гордыни,—
Тихий местечковый Паганини.

Встретил я его в глухую ночку.
Скрипку осторожно нёс, как дочку.

Глянул на меня — обжёг навеки…
Что я знал об этом человеке?

Как он жил тогда?
И жив ли ныне
Гордый местечковый Паганини?

Не постиг тогда я эту участь
И теперь живу, давнишним мучась.

Что сберёг я в облегченье муки?
Острый взгляд. Пронзительные звуки.

1955

* * *

Мартовские тени на снегу…
Просто наглядеться не могу.

В рыхлые снега, в сиянье дня,
Голубая врезана лыжня.

Я догадкой проскользну по ней
К мартовскому солнцу юных дней,

К мартовской теплыни давних лет,
Лет, которых затерялся след.

Вот и оторваться не могу
От теней, дрожащих на снегу.

1956

* * *

С ходу хмелеешь от воздуха свежего,
Знакомого встретишь, как будто приезжего.

Как будто вернулся из дальних странствий.
Бывают в природе такие странности,

Когда в апреле денёк как в июле
И тонет небо в теплыни и в гуле

То ли близкого аэродрома,
То ли дальнего майского грома.

Рябые глыбы снегов оседают,
Зима уже совсем не седая —

Иссиня-чёрная и ноздреватая.
Плачет ледышка, с крыши падая.

В хрупкую, ломкую эту пору
Хочешь на волю, рвёшься к простору.

Будто бы снова, как после Смольного,
Дышим разрядами воздуха вольного,

Снова хмелея от ветра весеннего
Без оглядки и опасения.

1956

* * *

Стаи птиц над куполами.
Свет снегов.
Сквозь туман веков мне виден Псков.
На снегах белеют новые дома.
В тёмных ветках благоденствует зима.
Над сугробами Великой да Псковы
Небо сизой волокнистой синевы…
Не бывал я здесь, но чувствовал всегда
Эту землю терпеливого труда.
Здесь и холод обжигает, будто зной.
Здесь весёлость без улыбки показной.
Облака и те светлы, как образа.
В самом сердце затаённая слеза.
Удаль буйная, сводящая с ума.
Горделивая, суровая зима.
Тают в небе и сверкают стаи птиц,
Будто нити у искусных кружевниц.
Белостенные дома среди снегов…
Я увидел на рассвете зимний Псков.

1956

* * *

Мне нравится работа
Звездочёта.
И у пилота
Славная работа.
Есть дерзновенье птичьего полёта
Его назвать точнее —
Высота,
Хоть у шахтёра высота
Не та,
Её назвать точнее —
Глубина,
И всё же есть в забое
Высота,
Глубинная высокая работа,
Она — забота,
И она — мечта.

1956

* * *

Как мне на белом свете жить?
Хочу я всех людей сдружить,
Чтоб каждый, кто сейчас живёт,
Не цифрой — сердцем брался в счёт.
Чтоб даже с двух концов земли
Друг друга две души нашли,
Чтоб слышался из тишины
Душевной радиоволны
Далёкий гул, знакомый звон,
Чтоб шла любовь со всех сторон…
Я знаю, как на свете жить:
Мне надо всех людей сдружить.

1956

* * *

В глубинах неба громыхало,
Но нет, как назло, дождь не шёл,
И начиналось всё сначала,
Как будто день был очень зол
На то, что солнце жгло нещадно,
На то, что ветры спать легли…
Лишь человек на редкость жадно
На небеса глядел с земли,
И чутко слушал он разряды,
Как спорящие голоса.
Гроза ходила где-то рядом,
Но всё же мимо шла гроза.
Как от несбывшихся затей,
Неразрядившихся страстей,
Ложилась тень на дно души,
И думал человек в тиши
О жизни яростной своей.

1956

* * *

В этом гуле, в этом непокое,
Шуме улиц, выкриках весны,—
Чтоб понять волнение людское,
Мне нужна минута тишины.

Ничего мистического в этом
Узком промежутке между дел.
Просто я любуюсь вешним светом,
Просто я на ветку поглядел.

Просто я вернулся на мгновенье
К утру жизни, в молодые сны.
Чтоб увидеть жизнь в её движенье,
Мне нужна минута тишины.

1956

* * *

Поэзия — горячий цех,
В котором есть огонь для тех,
Кто ночью и при свете дня
Прожить не может без огня.
Пусть слабодушные уйдут,
Их обиталище не тут.
Пускай покинет нас делец:
Огонь — не золотой телец.
За слабодушным и дельцом
Ленивец пусть уйдет с глупцом.
Здесь ненадежён их успех:
Поэзия — горячий цех.

1956

* * *

Волны моря поют колыбельную —
Песню в общем и целом бесцельную,
Потому что берег безлюден.
Голос моря громок,
Но труден,
Очень труден для восприятия.
То ли волны хотят
Заключить вас в объятия,
То ли вовсе хотят
Загубить под водой,
То ли радостью встретить вас,
То ли встретить бедой.

Долго слушаю:
Море поёт колыбельную,
Может, просто трёхбалльную
Песнь корабельную,
Или это распевка
Перед спячкой ночной,
Или шторм уже движется
За тишиной…

Почему я решил,
Что ко сну это пение?
Может статься, что сам здесь засну
Постепенно я,
Между явью и сном не почувствую грани
И сотрутся все линии понимания.

Но, однако, вернёмся к морю гудящему,
Набегающему издали,
Вдаль уходящему,
В этой тёмной светлыни
И в светающей мрачности
Бесполезно
Обычной искать однозначности.

Погружусь в эту щедрую многоголосицу,
Где на каждый вопрос
Сто ответов напросится.
А вопрос-то останется
Всё ж безответен.
Только пена у ног.
Только вздох,
Только ветер,
Только берег безлюдный
И даль беспредельная.
Только песня,
Теперь-то и впрямь колыбельная.

1956

Метки: , ,

Оставить комментарий

Spam Blocking by WP-SpamShield