» В. Кардин | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.

В. Кардин

«…ЧЕЛОВЕК ТВОЕГО ПОКОЛЕНИЯ»

Одни старались сделать из нас людей, не просто людей, а интеллигентных, другие – бойцов, не просто бойцов, но подрывников, парашютистов, разведчиков. В армии, особенно на первых порах, мы вспоминали институтских наставников куда с большей теплотой, чем накануне экзаменов, вспоминали лeкции Радцига и Гудзия, Чемоданова, вспоминали Лифшица, уже в те достoпамятные времена объяснявшего нам, почему он не модернист, Пуришева, ещё не отправившегося на поиски снежного человека… Кое-чего, вероятно, они достигли. Всё-таки мы болели не за футбол (никому не в укор будь сказано), а за Леонида Ивановича Тимофeева, защищавшего в 12-й аудитории диссертацию по теории стиха. Мы жили инерцией споров о мировоззрении и творчестве (вопреки или благодаря?), ещё звучал в отдалении голос Яхонтова и рояль Софроницкого. Но всё уже обретало иной смысл, сдвигалось, получало новые акценты. Недавно Юрий Левитанский написал стихотворение о том, как в ИФЛИ смотрели немецкий фильм «Песня о Нибелунгах». Он не был озвучен, шёл без титров и сопровождался остряком-тапёром, нашим же студентом, исполнявшим спортивные и молодёжные песни.

…Оставалось несколько месяцев
До начала этой войны.
С которой мы возвращались
долгие годы,
с которорй не все мы вернулись,
мы,
от души хохотавшие
над этой отличной шуткой –
Зигфрид
умывается кровью дракона,
умывается
кровью,
ха-ха,
умывается
кровью.

Не родилась ещё ныне модная футурология. Но предвоенный ИФЛИ не ощущал недостатка в пророках. Павел Коган, откидывая с глаз чёрные патлы, предрекал в 15-й аудитoрии:

Но мы ещё дойдем до Ганга,
но мы ещё умрём в боях…

До Ганга оставалось всё так же далеко, а смерть уже была рядом. Из подмосковных рощ отправлялись на задания отряды омсбонцев.

автор: admin дата: 4th March, 2009 раздел: Воспоминания друзей, Советская поэзия

В. Кардин

«…ЧЕЛОВЕК ТВОЕГО ПОКОЛЕНИЯ»

Когда мы, пятидесятилетние, говорим о них, двадцати-двадцатипятилетних, время врывается в наши воспоминания. Прожитое без них, оно одарило нас новым опытом, заявило о себе строками новых поэтических поколений.

Что ж, так тому и быть, ветру времени шевелить траву забвения. Многое уходит, стирается, забывается. Всё чаще я слышу от моих сверстников: «Убей бог, не помню». Но есть заповедная зона – на неё словно не распространяется власть лет. Наша память оказалась куда прочнее дощатых монументов, которые щедро и поспешно оставляла по себе война.

Вначале мы и сами этому дивились. А потом приняли как неизбежное, как пожизненную зависимость от невернувшихся. Как форму собственного существования. Они донашивают кургузые, на крючках шинели военных лет, кирзачи с широкими голенищами, торопливо закуривают, заслоняясь спиной от ветра, прячут руки в нескладные рукавицы с двумя пальцами – указательный, чтобы нажимать на спусковой крючок.

Пусть, конечно, будут и бронза, и гранит, и памятники. Но для нас, пятидесятилeтниx, они останутся все теми же – двадцати-двадцатипятилетними. Живыми настолько, что хоть продолжай давние разговоры, свободные от мемориальной почтительности и – по возможности – от нашего позднего знания. Годы, прожитые без них, нарушают равенство, предоставляют нам неоправданные преимущества, одаряют задним умом, которым все мы столь крепки, а то и расслабляют до умиления.

Семён Гудзенко пережил войну. Она отыскала его по фронтовой контузии, свалила на больничную койку, добила. Он писал стихи до войны и после неё. И знакoмы мы были до и после. Но, как многиe сверстники, однокашники, друзья, он для меня из невернувшихся. Он сумел передать стихами миропостижение поколения войны, какие-то черты его и свойства. Я имею в виду стихи не только армейские, часто цитируемые. Но и те, что писались походя, где-нибудь на лекции по старославянскому, и не предназначались для обнародования.

…Но меня зовут мортиры,
но меня труба зовёт.
И соседи из квартиры
собирают пулемёт…

Это было между финской войной и Отечественной. Мы учились в Институте истории, философии и литературы. Допоздна спорили в общежитии. О минувшей войне и грядущей. О поэзии. О журналах. Чего-чего, а спорить в ИФЛИ умели, любили. Да и поводов хватало. С Карельского перешейка пришли не все. А тех, что пришли – с почерневшими от стужи лицами, с шершавыми пятнами отморожeния, – расспрашивали часами. Их рассказы осели памятью о ранней смерти, отваге, о войне, такой далёкой от лирико-оборонных песен, распиравших репродyкторы.