» В. Кардин. «… Человек твоего поколения». (Воспоминания о Семёне Гудзенко) Часть первая | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.
автор: admin дата: 4th March, 2009 раздел: Воспоминания друзей, Советская поэзия

В. Кардин

«…ЧЕЛОВЕК ТВОЕГО ПОКОЛЕНИЯ»

Когда мы, пятидесятилетние, говорим о них, двадцати-двадцатипятилетних, время врывается в наши воспоминания. Прожитое без них, оно одарило нас новым опытом, заявило о себе строками новых поэтических поколений.

Что ж, так тому и быть, ветру времени шевелить траву забвения. Многое уходит, стирается, забывается. Всё чаще я слышу от моих сверстников: «Убей бог, не помню». Но есть заповедная зона – на неё словно не распространяется власть лет. Наша память оказалась куда прочнее дощатых монументов, которые щедро и поспешно оставляла по себе война.

Вначале мы и сами этому дивились. А потом приняли как неизбежное, как пожизненную зависимость от невернувшихся. Как форму собственного существования. Они донашивают кургузые, на крючках шинели военных лет, кирзачи с широкими голенищами, торопливо закуривают, заслоняясь спиной от ветра, прячут руки в нескладные рукавицы с двумя пальцами – указательный, чтобы нажимать на спусковой крючок.

Пусть, конечно, будут и бронза, и гранит, и памятники. Но для нас, пятидесятилeтниx, они останутся все теми же – двадцати-двадцатипятилетними. Живыми настолько, что хоть продолжай давние разговоры, свободные от мемориальной почтительности и – по возможности – от нашего позднего знания. Годы, прожитые без них, нарушают равенство, предоставляют нам неоправданные преимущества, одаряют задним умом, которым все мы столь крепки, а то и расслабляют до умиления.

Семён Гудзенко пережил войну. Она отыскала его по фронтовой контузии, свалила на больничную койку, добила. Он писал стихи до войны и после неё. И знакoмы мы были до и после. Но, как многиe сверстники, однокашники, друзья, он для меня из невернувшихся. Он сумел передать стихами миропостижение поколения войны, какие-то черты его и свойства. Я имею в виду стихи не только армейские, часто цитируемые. Но и те, что писались походя, где-нибудь на лекции по старославянскому, и не предназначались для обнародования.

…Но меня зовут мортиры,
но меня труба зовёт.
И соседи из квартиры
собирают пулемёт…

Это было между финской войной и Отечественной. Мы учились в Институте истории, философии и литературы. Допоздна спорили в общежитии. О минувшей войне и грядущей. О поэзии. О журналах. Чего-чего, а спорить в ИФЛИ умели, любили. Да и поводов хватало. С Карельского перешейка пришли не все. А тех, что пришли – с почерневшими от стужи лицами, с шершавыми пятнами отморожeния, – расспрашивали часами. Их рассказы осели памятью о ранней смерти, отваге, о войне, такой далёкой от лирико-оборонных песен, распиравших репродyкторы.

Тогда, на лекции, он шутливо написал о мортирах и соседях, а спустя два года, отлежавшись после тяжёлого ранения – осколок мины угодил в живот, – вспомнил уже далёкое, и в блокноте после строфы Багрицкого «Нас водила молодость…» появилось: «Миша Молочко и Жора Стружко! Други, погибшие ещё в финской».

Он обострённо сознавал свою причастность к поколению и времени. Об этом почти все его стихи.

У могилы святой
встань на колени.
Здесь лежит человек
твоего поколения.

Но, постоянно чувствуя драматичность судьбы – своей и сверстников,- сохранял бодрое, я бы сказал, лёгкое расположение духа, готовность дурачиться, сочинять озорные стихи. Поколение поколением, а человек человеком. Он был неунывающе весел, бесконечно остроумен. Таково его естественное состояние. К нему он быстро возвращался и после накалённых стyденческих споров, и после фронтовых напастей. Таким вижу его. В ифлийские годы – потёртый коричневый пиджачишко, в военные – застиранная гимнастёрка – госпитальное «б/у». Локти на пиджаке старательно зашиты, гимнастёрка туго стянута парусиновым ремнём. Он любил порядок, аккуратность. Поэтому, вероятно, лёгко принял армейский быт, дисциплину. Первым среди нас, вчерашних студентов, вышел в чины – получил ефрейторское звание. Дальше, впрочем, не продвинулся.

Летом сорок второго года отряды нашей бригады (сокращённо она именовалась ОМСБОН – Отдельная мотострелковая бригада особого назначения) размещались в новеньких – только из-под топора – дачах под Пушкина. Семён вернулся из Москвы с дурными вестями: немцы остервенело прут на юге.

А через несколько дней он надумал писать детектив и потребовал, чтобы я стал соавтором. Одному ему, видите ли, будет скучно. Я отнекивался. Но уж раз он вбил себе в голову, никуда не денешься.

Вечерами по очереди – один диктует, другой пишет — сочиняли повесть. Это было детективное произведение. Наши скромные сведения об агентурной разведке расцвечивались буйной фантазией.

Когда кончили, Гудзенко возликовал:
– Дорогуша, ты не представляешь себе: нас ждёт неописуемая слава. Из-за нас будyт драться издательства, школьницы до глубокой старости будут хранить наши автографы. Но начнём скромненько. С бригадной многотиражки.

Редактор бригадной газеты «Победа за нами» A. Тругманов, не отрываясь от гранок, протянул руку:
– Стихи?
– Проза,- величественно ответил Семён, пряча рукопись за спину.
– Мальчики, – взмолился Тругманов, – у меня ни минуты. Приходите вечерком, всегда вам рад…
– Товарищ политрук, я вполне официально,- не сдавался Гудзенко. – Вы откажетесь, нас приглашают «Красная звезда», «Правда»… Кто ещё? – повернулся он ко мне.
– «Работница», «Медицинская энциклопедия»…

Тругманов, тяжко вздохнув, отодвинул гранки.
– Уж не надеетесь ли, что я сам стану разбирать ваши каракули? Читайте. По-быстрому.

По-быстрому Семён не умел. Он читал нараспев, как стихи. Редактор не прерывал. На его лице появлялась и исчезала ироническая усмешка.

– А знаете, мальчики, совсем неплохо. То, что требуется: бдительность, коварные методы врага. Только кончать вы не умеете… (Всё остальное мы умели.).. Детектив в газете – это…

Тругманов вступал в область, по которой мог бродить часами.

– В одну провинциальную газету пришёл новый редактор. А там уже два года подвалами гнали с продолжением детективный роман. Хватило бы ещё на три. Новый шеф зачеркнул «Продолжение следует», дал многоточие и написал: «Наутро его нашли в канаве с разбитым черепом». И еще одно слово: «Конец».

Наша повесть не была рассчитана на два года, но всё же печаталась с продолжением в
нескольких номерах. Укрытые псевдонимом – Тругманов подписал повесть «П. Гударов», – мы следили за реакцией читателей. Прежде всего тех, кто знал разведку не по детективным книгам. А таких в Особой бригаде служило немало. Читая нашу повесть, они почему-то смеялись. Не обидно так, но всё-таки смеялись. Хотя ничего комического в ней не было.

Тругманов представил нас начальнику политотдела, старшему батальонному комиссару Л. Студникову. Тот похвалил, сказал, что надо про бдительность, коварные методы. И почему-то тоже улыбался. А потом повернулся к Семёну:
– Это вы, товарищ ефрейтор, сочинили песню защитников Москвы?
– Вместе с рядовым Левитанским.
– Надо бы теперь написать песню бригады. Боевую такую…

Среди студентов, ставших бойцами ОМСБОН, попадались и поэты. Но в конкурсе первое место заняла песня, написанная Семёном Гудзенко. Он воспользовался размером и мотивом сложенной ещё в начале революции Песни 30-й дивизии (песня защитников Москвы – её Гудзенко и Левитанский написали в октябре 1941 года – пелась на мотив «Школы младших командиров».)

Мне пришла на ум эта история – незатейливый детектив, что писался мрачным августом сорок второго, строевые песни в доброй и бeсхитростной красноармейской традиции. Мог бы вспомнить другие истории: институтские и военные. Это не своеволие памяти.. Многослойной была жизнь, делавшая Семёна Гудзенко поэтом своего поколения.

Метки: , ,

Оставить комментарий

Spam Blocking by WP-SpamShield