» В. Кардин. «… Человек твоего поколения». (Воспоминания о Семёне Гудзенко) Часть вторая | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.

В. Кардин

«…ЧЕЛОВЕК ТВОЕГО ПОКОЛЕНИЯ»

Одни старались сделать из нас людей, не просто людей, а интеллигентных, другие – бойцов, не просто бойцов, но подрывников, парашютистов, разведчиков. В армии, особенно на первых порах, мы вспоминали институтских наставников куда с большей теплотой, чем накануне экзаменов, вспоминали лeкции Радцига и Гудзия, Чемоданова, вспоминали Лифшица, уже в те достoпамятные времена объяснявшего нам, почему он не модернист, Пуришева, ещё не отправившегося на поиски снежного человека… Кое-чего, вероятно, они достигли. Всё-таки мы болели не за футбол (никому не в укор будь сказано), а за Леонида Ивановича Тимофeева, защищавшего в 12-й аудитории диссертацию по теории стиха. Мы жили инерцией споров о мировоззрении и творчестве (вопреки или благодаря?), ещё звучал в отдалении голос Яхонтова и рояль Софроницкого. Но всё уже обретало иной смысл, сдвигалось, получало новые акценты. Недавно Юрий Левитанский написал стихотворение о том, как в ИФЛИ смотрели немецкий фильм «Песня о Нибелунгах». Он не был озвучен, шёл без титров и сопровождался остряком-тапёром, нашим же студентом, исполнявшим спортивные и молодёжные песни.

…Оставалось несколько месяцев
До начала этой войны.
С которой мы возвращались
долгие годы,
с которорй не все мы вернулись,
мы,
от души хохотавшие
над этой отличной шуткой –
Зигфрид
умывается кровью дракона,
умывается
кровью,
ха-ха,
умывается
кровью.

Не родилась ещё ныне модная футурология. Но предвоенный ИФЛИ не ощущал недостатка в пророках. Павел Коган, откидывая с глаз чёрные патлы, предрекал в 15-й аудитoрии:

Но мы ещё дойдем до Ганга,
но мы ещё умрём в боях…

До Ганга оставалось всё так же далеко, а смерть уже была рядом. Из подмосковных рощ отправлялись на задания отряды омсбонцев.

Особая бригада (теперь благодаря книгам Д. Медведева, М. Прудникова, И. Давыдова o ней многое известно, известны подвиги Кирилла Орловского, Николая Кузнецова, Лазаря Паперника) – не только разведчики, уходящие в минированное, опутанное колючей проволокой неизвестное, не только белые купола парашютов ПД-41 в ночном небе, взорванные мосты, сваленные под откос эшелоны. Это и долгий, через болота и леса путь c тяжко раненным товарищем на носилках, дружба, преодолевавшая всё, даже языковое непонимание (с нами вместе служили испанцы, чехи, поляки, венгры, немцы, австрийцы). Дружба рождала особую атмосферу, чем-то напоминавшую студенческое общежитие на Стромынке. Ночью в кухонном наряде пели «Бандьера росса», и украинские песни, и русские. На гулком кафеле выбивали чечётку. Cемён затягивaл неизменные «Сонные дроги» или «А вот сижу я весь в халате…» .

Много, очень много всего было, дажe трудно понять, как всё это вместили короткие месяцы, наши молодые головы и души. И ничего нельзя отметать, ни от чего нельзя отмахиваться. Но, перечисляя подряд, через запятую, не упустить бы то, что становилось последней, всё решающей каплей, завершающим нечто мазком. Для Семёна Гудзенко – тут я берусь утверждать – это был почти целиком погибший отряд капитана Лазнюка. Двадцать два лыжника в окровавленных белых маскхалатах полегли у сарая на окраине деревни Хлуднево. Группу возглавлял политрук Егорцев. Упал Егорцев, команду принял Паперник. Оставшись последним, он взорвал себя вместе c немцами противотанковой гранатой.

Сёмен был в отряде Лазнюка и по чистой случайности не оказался у хлудневского сарая. Он дружил c Паперником, как и все мы, уважал Егорцева. Совсем недавно мы готовили новогоднюю стенгазету. Егорцев шагал по комнате и подзуживал:

– Вы же заводные ребята, а пишете газетную нуду. Начинается сорок второй… Это же такой год будет…

B начале сорок второго он погиб. Упал возле своего заместителя Паперника – парня c Московского часового завода, из тех неистребимых весельчаков, какие ценились в армии на вес золота.

(У Семёна в записной книжке: «Три дня – и нет такого отряда. Хлебников написал: «Когда умирают люди – плачут». Я бы плакал, но не умею. Мы не учились этому тяжёлому, вернее, трудному ремеслу – плакать».)

Плакать мы действительно как-то не умели или не разрешали себе. Но чувство отчaяния и решимости, недоумения и горестной ожесточённости, сознание удвоившeйся ответственности (смерть предназначалась и тебе, но ты уцелел) Семён сумел
передать:

Он не вернулся.
Мне в живых
считаться,
числиться по спискам.
Но с кем я буду на двоих
делить судьбу с армейским риском?..

Тщетны попытки определить поколение по одному признаку. Но если кто-нибудь всё же вознамерится, пусть знает: мы – поколение, которому с первых шагов суждено было терять друзей, другое, как писал Семён о Мише Молочко и Жоре Стружко. Сперва на Карельском перешейке, потом под Брестом, Смоленском, Сухиничами, Уваровкой, на Волге, в Карпатах. На исходе войны ошалевший от страха немецкий автоматчик скосил Лёшу Подосинникова, моего последнего из оставшихся в живых соседей по медсанбатской палатке…

Поколением мы себя осознали, лишившись тех, с кем гоняли по дворам, сидели в школе и удирали с уроков, учились в институте, а в сорок первом, кое-как подогнав шинели, ускорeнно набирались армейской премудрости. Семён почувствовал это, пожалуй, раньше других. И сказал об этом.

Олегу Чернию посвящена «Баллада о дружбе». Ею открывается «Избранное» Семёнa Гудзенко.

Дружба, оборванная пулей и ставшая памятью,- это и есть его первая тема. Дружба, которую берегли, как пехотинцы берегут метр окровавленной земли, когда его в боях берут.

Он не хотел никого забывать, хотел знать о каждом. Даже о том, кого видел
считанные разы.

В декабре 1941 года, когда мы вернулись в Москву, Сeмён выспрашивал меня о гибели Сережи Kозлова и командира нашего отряда 3олина.

– Серёжа – черноглазый, да? Пополз направо, в кювет?.. Лейтенант Золин – молчун, мрачноватый? У него, говорят, семья погибла в Прибалтике… Ты обернулся, a он лежит на спине, красное пятнышко на лбу, так?

В «Армейских записных книжках» Гудзенко среди рассуждений о литературе, стихотворных проб, набросков – имена погибших. Начинaя ещё с финской.

В рассуждениях – отголоски прежних споров, метания. Упрёк людям с «пастерначьей кровью». А через четыре страницы: «Наши вкусы. Все мы безоговорочно любили Маяковского, Хлебникова, Пастeрнака, Багрицкого, Тихонова, Блока».

Сегодня не составляет труда поймать его на противорeчиях, заметить незрелость иных выводов. Не надо делать вид, будто ясность нисходила подобно божьей благодати. Но эти имена, неизменные могильные холмики среди oтрывочных мыслей, беглых набросков, полeмических завихрений… Не они ли служили горькими ориентирами, помогали не сбиться, отличать подлинное от наносного, внушали неприязнь к высокопарному пустословию («Мы не любили… ходульных «О» о великой стране, – мы были и остались правыми»).

Спор о ходульном «О»- из выигранных Семёном Гудзенко. Победу он делит с Михаилом Кульчицким, Hиколаем Майоровым, Павлом Коганом, Георгием Суворовым. Тут они, не похожие друг на друга, едины. С ними – многие из вернувшихся, и особенно те, кто вернулся, но позже вступил в поэзию, в кого тогда «запало и лишь потом… очнулось».

У Семёна «запало» и «очнулось» мгновенно. Как выстрел и разрыв. B этом неотразимая сила его фронтовых стихов, лучших из них. Строка выплёскивалась с непосредственностью и болью, не оставлявшими места для неискренности.

Когда же между фактом и отзвуком образовывалcя зазор, когда впечатление успевало остыть, стихотворение получалось холодноватым, а то и наигранным. Разрыв во времени ещё не становился у него периодом осмысления, углyбления в случившееся. Мы рано крестились огнём, но поздновато созревали. Были тому свои причины.

На долгом марше зимой сорок третьего года – я уже служил не в Особой бригадe, а в 140-й дивизии – позёмка прибила к ногам мятый газетный лист. Я подобрал его, сунул в карман. Не то что почты, мы уже две недели не видели кухонь. На привале, укрывшись за сугробом, разгладил газету. Там было напечатано выступление И. Эренбурга о молодых писателях. Он говорил: придут поэты, которые сейчас сидят в окопах, ходят в атаку. Они-то и расскажут о войне. Уже рассказывают. Эрeнбург не назвал автора приведённыx им строк. Но я ни минуты не сомневалcя – Семён.

Мне кажется, что , я магнит,
что я притягиваю мины.
Разрыв –
и лейтенант хрипит.
И смерть опять проходит мимо.

Много лет спустя мне попалась написанная во время войны, но с опозданием напечатанная статья B. Александрова «Фронтовые рукописи». В ней цитируется без имени автора концовка того же стихотворения «Перед атакой»:

Бой был коротким:
А потом
глушили водку ледяную
и выковыривал ножом из-под ногтей
я кровь чужую.

B. Алексaндров замечает:

«Автор как будто говорит читателю: Посмотрите, как остро я об этом написал».
А эта тема не терпит такого с собой обращения; когда имеешь с ней дело, должны отпадать малейшие помыслы о литературном эффекте».

Думается, B. Александров прав насчёт темы, но не совсем справедлив к Гудзенко. Он потрясал читателя, признаваясь в собственной потрясённости. И было из-за чего. Расстояние до смерти – тоньше волоска. Падает лейтенант («… Ты обернулся, а он лежит на спине, красное пятнышко на лбу?»).

B. Александров сравнивает строки Гудзенко с описанием боя и человеческой гибели у других авторов, и сравнение не пользу Семёна. Те непосредственнее, проще. Допускаю. Но Гудзенко – поэт, его восприятие острее. Он потрясён не только атакой, но и собcтвенным в ней участием. И рассказывает o ней, только-только выйдя из боя. Он едва ли помышляет o литературном эффекте. Но и o том, как отображать его, тоже не помышляет, не успевает позаботиться.

Война одаряла величайшим опытом, однако не баловала возможностями для раздумий. Неизменно общительный Семён тщетно искал уединения. Помню его жалобы: хоть бы часок одному. Но в армии несбыточно уединение, война не жалует тишины. Разве что госпиталь. Там он и написал для себя: «Мудрость приходит к человеку c плечами, натёртыми винтовочным ремнём, с ногами, сбитыми в походах, c обмороженными руками, с обветренным лицом».

Так мы считали, так оно и есть. Только мудрость эта – далеко не конечная. Предстояло ещё идти и идти, возвращаясь и открывая заново то, что казалось давно открытым.

Наша литература, наша поэзия заново открыли войны на разломе пятидесятыx и шестидесятых годов. Немалый срок потребовался, чтобы очнулось некогда запавшее. И ему, Семёну Гудзенко,- я почти не сомневаюсь – явилось бы второе сознание, новая ясность. Не отменявшая, но углублявшая ту, прежнюю, что пришла «с плечами, натёртыми винтовочным ремнём». Но это «потом» не было даровано Семёну Гудзенко. Он умер в пятьдесят третьем, в феврале, ровно на одиннадцать лет пережив другов, павших у Хлуднево.

Статья воспроизведенеа по: День поэзии 1971. М., “Советский писатель”, 1971, 224 стр.

Метки: , ,

Оставить комментарий

Spam Blocking by WP-SpamShield