Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов. » Советская поэзия

Рубрика ‘Советская поэзия’

ИЗ АРХИВА Н. 3АБОЛОЦКОГО (1903-1958)

ИЗ АРХИВА Н. 3АБОЛОЦКОГО (1903-1958)

Цитируется по: День поэзии 1971. М., “Советский писатель”, 1971, 224 стр.

РОЖДЕНИЕ ДЕBЫ ЭТЕРИ

(Из грузинского народного эпоса)

Жил на свете бедняга мельник
Со своею старой женою.
Их жестокая доля постигла –
Не дал бог им ни сына, ни дочки.
Вот старуха пристала к мужу:
«Ты сходил бы, старый, к гадалке,
Ты узнал бы у ней, разведал,
Почему у нас нет дитяти?
Может, знает гадалка лекарство,
Может, мудрым советом поможет,
Как от злобной судьбы откупиться,
Как утешить бездомную старость».
Вот отправился мельник к гадалке,
Попросил раскинуть гаданье.
Посмотрела гадалка в кости
Принесла три яблока спелых.
Вот, – сказала, – возьми их с собою,
Да смотри, береги по дороге.
Как захочет старуха обедать –
Дай два яблока ей, чтобы съела.
Как захочет жена напиться –
Дай ей третье, пусть ест на здоровье.
Коль исполнишь моё приказанье,
Будешь вечно судьбе благодарен.
Вот отправился мельник в дорогу,
По дороге проголодался,
Не стерпел бедняга мучений
Съел два яблока вместо обеда.
Пообедал, так надо напиться,
Съел и третье – обжора несчастный.
Только съел – и в ноге под коленом
Зародилась красавица дочка.

Из архива Н. Заболоцкого (1903 – 1958)

ИЗ АРХИВА Н. 3АБОЛОЦКОГО (1903-1958)

Цитируется по: День поэзии 1971. М., “Советский писатель”, 1971, 224 стр.

Публикуемые записи о работе переводчика относятся к 1954 году.
В бумагах H. 3аболоцкого сохранилась рукопись начатого им в 1936 году перевода первой части грузинского народного сказания «Абессалом u Этери». Перевод «»Кахетинской осени» Симона Чиковани, выполненный в тридцатых годах, в книгах 3аболоцкого не печатался.

3АМЕТКИ ПЕРЕВОДЧИКА

На Западе говорят: стихи непереводимы. Неправда. Нельзя перевести на другой язык версификацию стиха, но душу стиха – то, ради чего стих создан, – можно перевести на любой язык мира, ибо все поэты мира пользуются одним и тем же инструментом разума и сердца.

Пушкин называл переводчиков почтовыми лошадьми просветления. Мы не назовём их скоростными самолётами, но признаем, что они – истинные друзья дружбы народов и делают своё скромное дело успешно и добросовестно.

Не пытайся переводить поэта, которого не любишь и не уважаешь. Неискренняя поэзия изобличает себя раньше, чем думают многие.

На пленуме Союза писателей Грузии один критик негодовал по поводу того, что кто-то из переводчиков грузинский шаири перевёл ямбами. Критик рекомендовал вменить переводчикам в обязанность переводить шаири только хореическим размером. Этот маленький Аракчеев, видимо, полагал, что переводами стихов у нас занимаются отставные унтер-офицеры и фельдфeбели.

Почему мы не переводим силлабические стихи силлабикой? Потому что мы не Симеоны Полоцкие, a наши читатели не похожи на читателей Симеона Полоцкого.

Ригорист в области стиля так же опасен, как безрассудный анархист, который валит в одну кучу обломки всевозможныx стилей и воображает, что творит нечто новое.

Сочиняя шутливый стишок в доме отдыха, я сказал:
- Как жаль, что нет рифмы к слову «начисто».
- Есть, – сказал деятель эстрады, – «качество».
Мы вступаем в мир новых рифм. Но для перевода классиков они не годятся: печать времени лежит и на рифме.

Яков Козловский. Уроки Маршака

Яков Козловский
Уроки Маршака

Цитируется по: День поэзии 1979. М., “Советский писатель”, 1979, 224. стр.

…Маршак работал, писал статью о Твардовском. Лицо его казалось посвежевшим, ворот накрахмаленной до твёрдости рубахи был широко распахнут, обнажая морщинистую, худую шею. Рубаха топорщилась, заправленная в брюки «под ремень». Я сказал:
— Вы, Самуил Яковлевич, ясновидец,
— В каком отношении?
— Вы предсказали Твардовскому его будущее.
— Это правда, голубчик. Я когда-то сказал ему: «Вы будете первым поэтом нынешней России». Так оно и вышло!

Письменный стол был завален рукописями, письмами, книгами, и в этом хаосе мог ориентироваться только сам Маршак. В соседней комнате стучала на ундервуде машинистка.

Сколько достойнейших людей побывало в этой небольшой комнате, заваленной книгами на русском и английском языках, в комнате, редко проветриваемой, под потолком которой почти всегда висело марево табачного дыма. Маршак был заядлым курильщиком. На стене перед письменным столом портрет Пушкина из первого посмертного издания, с приложением руки «матушки цензуры». На противоположной стене — олеографическое изображение Бернса с лубочными картинками на сюжеты его стихов. Этот портрет был отпечатан ещё в середине прошлого века и прислан в дар Маршаку одним шотландским крестьянином. На столе букет гладиолусов, на подоконнике — букет полевых цветов.

…— Мне повезло в жизни,— говорит Самуил Яковлевич,— она меня сводила со многими интересными людьми. Со Стасовым, который родился ещё при Пушкине и знавал Гоголя, с Алексеем Максимовичем Горьким, с Блоком, Шаляпиным, Алексеем Толстым. Вспомнил, как какие-то борзописцы обругали Шаляпина. Фёдор Иванович, огорчённый, пришел к Владимиру Васильевичу Стасову. Стасов стал его успокаивать и сказал: «Вот я им покажу!» Через несколько дней появилась статья Стасова, в которой он в пух и прах разделал хулителей артиста.

…Я смотрю на портрет Стасова, что возвышается над креслом Маршака, и вспоминаю фотографию, запечатлевшую в 1902 году острогожского гимназиста, юного «Сама» (так ласково Стасов называл Самуила Маршака) и седобородого патриарха русской общественной мысли, великого художественного и музыкального критика. Мне довелось читать письма Стасова к Маршаку (сейчас они хранятся в Институте русской литературы Академии наук СССР). «Эко вечно мне везёт! Всё вот поминутно каких людей мне случается узнавать, видеть и слышать — то Мусоргского, то Бородина, то Гартмана, то Глазуна, то вдруг теперь этого маленького Сама»,— писал в одном из писем Стасов Маршаку. А в письме от 15 августа 1902 года Стасов пишет о том, как он со скульптором Ильей Гинцбургом посетил Льва Николаевича Толстого, и, в частности,
сообщает Маршаку: «…среди всех наших разговоров и радостей, я нашёл одну минуточку, когда стал рассказывать ему про новую свою радость и счастье, что встретил какого-то нового человека, светящегося червячка, который мне кажется как будто бы обещающим что-то хорошее, чистое, светлое и творческое впереди.

Дмитрий Михайлович Ковалёв. Стихотворения

Дмитрий Михайлович Ковалёв (1915 -1977)
Стихотворения

Цитируется по: Ковалёв Д.М. Избранная лирика. М., «Молодая гвардия». 1965. 32 с. («Б-чка избранной лирики»)

* * *

Я вас люблю.
Обид своих не помню.
И этим через край сердечность полню.
И это бережно несу, чтоб не пролить,
чтоб эту бережность во сне продлить.

Прильну к душе душой –
и боязно горжусь:
как во вселенную вдруг погружусь.

Под сердцем замирает высота,
под высотою глубина таится…
И жадность узнаванья не сыта,
и радостно, что ей не утолиться.

И знать я не хочу, что всё узнаю,
что жить устану и любить устану,
привыкну, нежеланным стану…
И радость свежая – как рань лесная.
И пробуждения желаю, а не сна я.

И в тучах зелень –
как в саду калитка,
и синь за облаками -
как моря.
И первый луч – как взгляд твой,
жизнь моя,
и первый листик – как твоя открытка.

Яков Шведов. Образ Фатьянова

Яков Шведов

ОБРАЗ ФАТЬЯНОВА

День поэзии 1979. М., “Советский писатель”, 1979, 224. стр.

Алексей Фатьянов. Сейчас ему было бы всего лишь шестьдесят, но нельзя говорить в прошедшем времени о нём и его песнях. Жизнь Фатьянова продолжается в песнях, потому что в них так ощутима судьба рядового советского человека.

Мне всё нравилось в Алексее. Нравилась его стать, походка и даже бахвальство. Высокий ростом, широкоплечий, с румянцем «во всю щёчку до височка», как у доброго молодца из русской песни, он был аристократичен в самом лучшем понимании этого слова. Впервые я встретился с ним в серенький зимний день у подъезда Дома композиторов. Он стоял на ветру, широко распахнув полы нарядного пальто с большим и очень пышным бобровым воротником. И в это мгновение был похож на кустодиевского Шаляпина.

Осталась в памяти и встреча с Фатьяновым на праздновании годовщины Дня Победы — 9 мая 1946 года. В так называемом дубовом зале нашего Дома писателей были накрыты столы, от света хрустальных люстр в графинах синела водка, на бутылках с винами дрожали багряные и оранжевые пятна. В зале — не протолкнёшься. Алексей Сурков читает ещё не опубликованное стихотворение о собственном корреспонденте. Фронтовики долго аплодируют ему.

— А теперь, товарищи, послушайте меня! — кто-то громко говорит с антресолей.— Я написал сто песен. Сейчас в честь Дня Победы я спою сто первую.

На левой стороне антресолей все увидели розовощёкого Алексея Фатьянова. В зале наступила тишина. Фатьянов лукаво и молодо запел ещё никому не известную тогда песню о лётчиках, у которых «первым делом, первым делом самолёты, ну а девушки, а девушки потом».

Он допел свою сто первую до конца. Возбуждённый аплодисментами, спустился в зал и легко нашёл место за чьим-то столиком…

© 2008. Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов. - Копирование и перепечатка материалов сайта разрешена только при указании ссылки на источник. Все права защищены.

наверх