Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов. » 2009 March

Архив за March, 2009

Лев Иванович Ошанин: фронтовые стихи

ОШАНИН Лев Иванович
(1912, Рыбинск Ярославской губ. – 1996, Москва)

Поэт, прозаик, драматург. В 1932-1935 гг. – на Кольском Севере: жил в Кировске, работал директором Клуба горняков, в газете «Кировский рабочий». Окончил Литературный институт им. А. М. Горького (1939 г.). Автор множества популярных песен, в том числе «Дороги», «Пусть всегда будет солнце», «Течёт Волга», «Ехал я из Берлина» и других. Почётный гражданин г. Кировска.

КАПИТАНУ ЖАРИКОВУ

Здесь мы с тобой затеряны в глуши.
Верней людских дорог оленьи тропки.
Карельский фронт. Посёлок Мурмаши,
Полярные приземистые сопки.
Здесь белизна слепит до боли глаз.
Изменчива погода-непоседа:
Пройдёт метель, вдруг тает через час,
И всё, что тает, смёрзнется к обеду.
И кажется, здесь мир и тишина.
И бесконечно день апрельский долог.
И маленькая скромница сосна
Блестит на солнце серебром иголок.

Ты в небе, тихом, чистом, голубом.
И патрулируя неторопливо,
Ты вновь под солнцем
встретишься с врагом
Над берегами Кольского залива.
И не забудешь ночи без зари,
Бессонниц летних вечную тревогу,
Простую цифру «восемьдесят три» –
Врагов, которые взлететь не смогут.
И стоит снова по ночам не спать,
И спать в унтах и шлеме у кабины,
И, кончив бой, кидаться в бой опять,
И, как скрипач смычком,
владеть машиной.
Чтоб вдоль залива так же шли на юг
Две тоненькие ленты чёрной стали,
Которые сквозь край снегов и вьюг
С полярным портом Родину связали.

1944 г.

Сергей Дрофенко. Стихотворения

Сергей Дрофенко (1933-1970)

* * *

К началу второй мировой
мы в школу ещё не ходили.
На станцию по мостовой,
окутанный облаком пыли,
катился ночной грузовик,
подвода с утра грохотала,
как будто по стёклам квартала
хлестало из туч грозовых.
Над речкой, у самой воды,
играл отпускник на гитаре,
цвели, задыхаясь, сады,
и низкие птицы летали.
Такая стояла пора.
Неведенье.
Детство.
Жара.
И всё-таки эта война,
пусть даже и малою частью,
к несчастью, но также и к счастью,
как главный урок, нам дана.
И мы до конца наших лет
запомним тот слипшийся хлеб.

Александр Михайлов. О стихах Сергея Дрофенко

Александр Михайлов

О СТИХАХ СЕРГЕЯ ДРОФЕНКО

Цитируется по: День поэзии 1971. М., “Советский писатель”, 1971, 224 стр.

А всё, что унесу с собой
под твой, кладбищенская птица,
зелёный куст, звалось судьбой
и никогда не повторится.
Омытый свежей влагой рос,
я больше не вернусь в жилище,
в котором мой ребёнок рос…

Я прочёл эти строки Сергея Дрофенко в двенадцатой книжке «Юности» за 1970 год, когда поэта уже не было в живых, когда зелёный, чуть тронутый сентябрьской желтизною могильный холмик запорошило снегом. Прочёл и — уже не в первый раз! — подумал о внутренне драматическом даре предощущения своей кончины, которым наделены многие поэты.

Нелепа смерть, постигшая молодого ещё человека, всеобщего любимца, удивительно скромного и интеллигентного человека, такого незаметного в обычно громкоголосой и пёстрой компании сверстников-поэтов, но в то же время оказывавшего своим присутствием какое-то необъяснимое влияние на всех, не позволявшее вести себя слишком вольно или развязно.

О стихах он тоже говорил почти застенчиво, смущаясь, словно не доверяя себе, не считая себя правомочным судить о столь высоких материях.

Как и всякого городского человека, Сергея Дрофенко влекло на природу, это так непосредственно сказалось в его последних стихах. А где-то в глубине души уже гнездилось тревожное предчувствие, оно влекло его и на могилу недавно умершего русского поэта:

Услышу, как победоносно
при свете резком и прямом
шумят кладбищенские сосны
и свищут птицы за холмом.

У него возникает острое желание увидеть поэта живым, воскресить в памяти беседы с ним, сохранить в душе ощущение от первого чтения строк, изданных посмертно.

Жизнь человека имеет свой предел, таков закон природы, и нет ничего противоестественного в том, что поэт, в зрелые свои годы или даже в молодости, задумывается об этом. Сущность человека, его характер, мировоззрение раскрываются в размышлениях о смысле жизни перед вечной загадкой небытия, о её содержании, о её наполнении.

Я хочу напомнить читателям письмо Александра Яшина, полученное редколлегией «Дня поэзии 1968» из больницы, откуда он уже не вышел. Мы читали его как заповедь, хотя все ещё не переставали надеяться на благополучный исход болезни. «Трудно представить себе что-либо более печальное,— писал в нём Александр Яковлевич,— чем подведение жизненных итогов человеком, который вдруг сознаёт, что он не сделал и сотой, и тысячной доли из того, что ему было положено сделать. Думать об этом необходимо с первых шагов литературной жизни. К сожалению, понимание этого к большинству из нашего брата приходит слишком поздно…»

Валентин Распутин. Мне чудилась почему-то ласточка

Валентин Распутин

МНЕ ЧУДИЛАСЬ ПОЧЕМУ-ТО ЛАСТОЧКА

Цитируется по: День поэзии 1979. М., “Советский писатель”, 1979, 224 стр.

Старое, порядком истасканное, но не истинное ли оно — сравнение поэзии с чудом и тайной полёта над грешной землёй. Таким всегда, с самых ранних лет, когда я ещё не знал букв, было у меня ощущение от расходящегося и снова сходящегося, как взмахи крыльев, рифмованного слова. Уже первая строка возносила в небо, ритмика и энергия стиха придавали птице определённый образ и наделяли её заботой, радостью ли, с какой она устремлялась в полёт.

Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя;
То, как зверь, она завоет,
То заплачет, как дитя… —

и мне чудилась почему-то ласточка (то, что ласточки улетают на зиму в тёплые края, не имело значения), которая, изнемогая от усталости, летит встречь тому ветру к своему гнезду и, попеременно то подныривая под жестокие его порывы, то снова взмывая вверх, в конце концов благополучно добирается до тёплого и тихого своего пристанища и под слова: «Выпьем с горя: где же кружка? Сердцу будет веселей» , — накрывается крылом и утомлённо закрывает глаза.

Гораздо позже без всякого затверживания, одним прочтением я запомнил и не мог не запомнить известное фетовское:

Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали
Лучи у наших ног в гостиной без огней.
Рояль был весь раскрыт, и струны в нём дрожали,
Как и сердца у нас за песнию твоей.

Ты пела до зари, в слезах изнемогая,
Что ты одна — любовь, что нет любви иной,
И так хотелось жить, чтоб, звука не роняя,
Тебя любить, обнять и плакать над тобой.

И с тех пор много лет я пытаюсь рассмотреть незнакомую мне, высоко над головой парящую птицу, незвонко и внятно выводящую в счастливой истоме свою Песнь Песней. Но мне не дано разглядеть её: человеческие глаза для этого слишком слабы, а она не в состоянии опуститься ниже своего волшебного горизонта.

Не зря издавна существует этот образ — «крылья поэзии», означающий, очевидно, лёгкость, звучность, выразительное богатство и ёмкость стихотворного слова.

Евгений Долматовский. Он воевал стихом и песней (Воспоминания о М. Исаковском и Б. Пастернаке)

Евгений Долматовский
ОН ВОЕВАЛ СТИХОМ И ПЕСНЕЙ

Цитируется по: День поэзии 1979. М., “Советский писатель”, 1979, 224. стр.

В 1942 году я приехал повидаться со своей семьёй в городок Чистополь, ставший ненадолго крупным литературным центром. В Чистополе находились тогда в эвакуации старые писатели и семьи многих писателей-фронтовиков.

Чистополь был тогда невелик, и не мудрено было, что в день приезда я встретился на улице с Пастернаком и Исаковским. Оказалось, они живут в соседних домах. Я получил приглашение на чаёк и постучался вечером к Исаковскому. Оказалось, что у него за столом уже сидит Борис Леонидович Пастернак. Перед ними на тарелке лежали медовые соты. Человеку, не представляющему себе обстановку военных времен, может показаться странным сочетание этих двух писателей, но я не удивился. Я знал, что недавно уехавший ив Чистополя Александр Фадеев соединил здесь своей дружбой самых разных людей.

Во всяком случае, Исаковский и Пастернак сидели столом в бревенчатой избе, в той части, которая в деревнях именуется залом. За дощатой перегородкой тихо разговаривали женщины.

Нет сомнения в различии, во всяком случае — биографии и эстетических позиций, этих двух крупных советских поэтов, но у них были такие общие черты, как предупредительность и внимательность к людям,— вот они и были друг к другу внимательны.

Исаковский пригласил меня за стол, пошутив, что соты на базаре он купил исключительно, чтобы ускорить приобретение пасечником самолёта или танка для фронта. Потом и Михаил Васильевич и Борис Леонидович попросили меня рассказать обо всём, что там — под Москвой и Харьковом. Пастернак вздыхал, мычал и ахал, а Исаковский проявил удивительное знание фронтовых дел, куда более подробное и точное, чем мои впечатления.

Понимание военной обстановки было для слабого здоровьем поэта как бы заменой невозможности пребывания на фронте. Но была у него и другая возможность воевать, и он её блестяще использовал. Он воевал стихом и песней. Я знаю, что многие читатели-воины и читатели в тылу полагали и уверенно считали, что Исаковский находится на фронте.

Песни были его представителями на всех фронтах и в тылу. Можно ещё сказать, что у Исаковского был на войне свой личный представитель. Конечно же речь идёт о Твардовском. До меня Твардовский успел побывать в Чистополе, и Михаил Васильевич рассказывал Пастернаку и мне, какой радостью была для него встреча с другом.

А теперь его волновало — как там на фронте Саша Твардовский?

© 2008. Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов. - Копирование и перепечатка материалов сайта разрешена только при указании ссылки на источник. Все права защищены.

наверх