Геннадий Русаков
Цитируется по: День поэзии. 1987. Москва: Сборник. -М.: «Советский писатель», 1987, 224 стр.
* * *
Я, наверно, других, не фамильных кровей:
я двужильнее, злей, не в пример здоровей —
весь в тамбовских прабабок, дьячковых старух…
Правым ухом востёр, а на левое глух.
Собирайся, мой род, мой приход отмечать:
пить дурной самогон и «матаню» кричать,
каблуками стучать, колготать что есть сил…
Собирайся, мой род,— выходи из могил!
Ну-ка, прадеды, деды! Гляжу — столько лиц!
Созывайте своих незабвенных вдовиц —
захоперских касаток, линялых стрижих!
Не найдёте своих — приводите чужих.
Полно вам по курганам-бурьянам лежать!
Нынче будем друг дружку за руки держать.
Вот я — хват, голодранец, прищуренный глаз —
объявился, пришёл и пророс среди вас.
То-то я балагурю и шутки шучу!
…Я, родные, без вас на земле не хочу.
Допою-допляшу, где стоял — упаду,
и за вами, за вами, за вами уйду!
Будем мы по курганам-бурьянам лежать
и друг друга за тёплые руки держать.
* * *
Проходят страхи позднего взросления.
Теперь меня не просто испугать.
Я был последним трусом поколения
не битых, но привыкших убегать.
Что мне теперь! Не вспомнят, не дороются.
Мои грехи — окалина и прах.
Теперь со мной моя святая троица:
любовь, и жизнь,
и самый страшный страх…
Пугливый сын нелепого столетия,
я ничего не знал в его судьбе.
И хоть к нему не набивался в дети я,
оно само берёт меня к себе.
Бери, ну что ж, меня и раньше сватали.
Я у тебя не первый на паях —
проверенный твоими сопроматами,
уложенный в анкетных житиях.
Но мне не этой злобою неможется:
мне б самого себя переболеть…
Который год уже душа кукожится
и неумело учится
смелеть.
Инна Кашежева (р. 1944 – 2002)
Цитируется по: День поэзии. 1987. Москва: Сборник. -М.: «Советский писатель», 1987, 224 стр.
* * *
Когда до предела сужена
щель бытия твоего,
ищешь на полке Пушкина,
Пушкина! Только его.
Он раздвигает муку
до горизонта мечты,
он пожимает руку,
он говорит на «ты».
Сам истекает кровью,
но шутит — а он умел!
Каждый его любовью,
как оспой, переболел.
По Невскому и по Мойке
ведёт греховодный бог.
Ах, эти наши помолвки
на тысячу с лишним строк!
Черты становятся резче…
По льду бессмертья скользя.
около Чёрной речки
скажет: «Сюда нельзя».
Так больно, как не бывает
ни от какой из ран.
Его опять убивает
тупой завитой баран.
А он говорит: «Ну, что ты?
Всё ещё впереди.
Эти кровавые соты
ты пополнять погоди!»
Как сигарета, затушена
боль о тёмную тьму.
…У Пушкина не было Пушкина.
Как тяжко было ему!
* * *
Ещё с времён Икара
рядом, как известно,
и блеск венца, и кара,
и снег вершин, и бездна.
Рождают звук единый
от веку и по сей день
и камнепад — лавиной,
и горсть земли последней.
Беда — пролог успеха,
не может быть иначе.
Зубастый клоун смеха
ещё ликует в плаче.
И шрам всего — зарубка
на сердцевине сердца.
А бытия скорлупка —
как темечко младенца.
Не стёрлась позолота
с известных истин старых.
И вечен дух полёта
в поверженных Икарах.