Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов. » Воспоминания друзей

Рубрика ‘Воспоминания друзей’

Лидия Чуковская. Записки об Анне Ахматовой

Лидия Чуковская

Записки об Анне Ахматовой

Цитируется по: Лидия Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Кн.1. 1938 – 1941. – М.: Книга, 1989. – 279 с.

22 февраля 39 *. (с. 12 -15)

Пришла — в старом пальто, в вылинявшей, расплющенной шляпе, в грубых чулках.

Сидит у меня на диване и курит. Статная, прекрасная, как всегда.

— Я не могу видеть этих глаз. Вы заметили? Они как бы отдельно существуют, отдельно от лиц **.
— Мальчика своего моя соседка не любит ***. Бьёт его. Когда она берет верёвку и принимается за него, я ухожу в ванную. Попробовала я один раз с ней говорить — она меня оттолкнула.
— Прошлую зиму я читала «Улисса». Прочла четыре раза, прежде чем одолела. Очень замечательная книга. Правда, на мой вкус там слишком много порнографии.
— Лёва уже писал собственные научные работы, овладел языками. Он спросил однажды у своего профессора: верно ли то-то и то-то? Профессор ответил: раз вы так думаете, значит верно… Он очень вынослив, потому что всегда привык жить в плохих условиях, не избалован. Привык спать на полу, мало есть.

Потом она оглядела мои книги — то есть Митины английские **** — выбрала Е. Browning, и я отправилась ее провожать. Сухо, бесснежно, холодно. Ветер. Она идёт лёгкой, быстрой походкой, но улицу переходить боится и на середине Невского вцепляется мне в рукав.

Долго стоит посреди, не позволяя мне идти дальше, пугаясь моих попыток. Стоим посреди улицы, она всё сильнее и сильнее вцепляется пальцами мне в плечо. Говорит:

Лидия Чуковская. Записки об Анне Ахматовой.

Лидия Чуковская

Записки об Анне Ахматовой

Цитируется по: Лидия Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Кн.1. 1938 – 1941. – М.: Книга, 1989. – 279 с.

10 ноября 38 (с. 9-11)

Вчера я была у Анны Андреевны по делу.

Никогда я не думала, что, с детства зная наизусть её стихи, собирая её портреты, когда-нибудь пойду к ней «по делу».

Когда мне было лет тринадцать, Корней Иванович однажды повел меня к ней и она надписала мне «У самого моря». Я не могла поднять на неё глаз, потому что К. И., войдя, сказал: «Лида говорит — по сравнению с журнальным вариантом тут не хватает строки». Это «Лида говорит» меня убило.

Потом — или раньше? — я видела её в Доме литераторов на вечере памяти Блока. Она прочитала: «А Смоленская нынче именинница» * и сразу ушла. Меня поразили осанка, лазурная шаль, поступь, рассеянный взгляд, голос. Невозможно было поверить, что она такой же человек, как мы все. После её ухода я очень остро испытала «тайную боль разлуки». Но никто не мог бы заставить меня идти знакомиться с ней.

Потом, в Ольгине, я встретила её на прямой аллее от вокзала к морю. (А может быть, это было на Лахте?) Она шла с какой-то пышноволосой дамой (я только потом догадалась, что это Судейкина). Я поздоровалась с Анной Андреевной, ещё более обычного стыдясь себя: своей нескладности, своей сутулости. Аллея была пряма, как струна, и, поглядев им вслед, я подумала, что их стройное явление на этой аллее легче было бы выразить какой-нибудь музыкальной, не словесной, фразой.
Вчера я была у Анны Андреевны по делу **.

Сквозь Дом Занимательной Науки (какое дурацкое название!) я прошла в сад. Сучья деревьев росли будто из её стихов или пушкинских. Я поднялась по чёрной, трудной, не нашего века лестнице, где каждая ступенька за три. Лестница ещё имела некоторое касательство к ней, но дальше! На звонок мне открыла женщина, отирая пену с рук. Этой пены и ободранности передней, где обои висели клочьями, я как-то совсем не ждала. Женщина шла впереди. Кухня; на верёвках белье, шлёпающее мокрым по лицу. Мокрое белье словно завершение какой-то скверной истории,— из Достоевского, может быть. Коридорчик после кухни и дверь налево — к ней.

Лидия Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Вместо предисловия. Часть вторая.

Лидия Чуковская

Записки об Анне Ахматовой
Вместо предисловия. Часть вторая

Цитируется по: Лидия Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Кн.1. 1938 – 1941. – М.: Книга, 1989. – 279 с.

Мои записи эпохи террора примечательны, между прочим, тем, что в них воспроизводятся полностью одни только сны. Реальность моему описанию не поддавалась; больше того — в дневнике я и не делала попыток её описывать. Дневником её было не взять, да и мыслимо ли было в ту пору вести настоящий дневник? Содержание наших тогдашних разговоров, шёпотов,
догадок, умолчаний в этих записях аккуратно отсутствует. Содержание моих дней, которые я проводила изредка за какой-нибудь случайной работой (с постоянной меня выгнали ещё в 1937-м), а чаще всего — в очередях к разнообразным представителям Петра Иваныча, ленинградским и московским, или в составлении писем и просьб, или во встречах с Митиными товарищами, учёными и литераторами, которые пробовали за него заступаться,— словом, реальная жизнь, моя ежедневность, в записях опущена, или почти опущена; так, мерцает кое-где еле-еле. Главное содержание моих разговоров со старыми друзьями и с Анной Андреевной опущено тоже. Иногда какой-нибудь знак, намёк, какие-нибудь инициалы для будущего, которого никогда не будет,— и только. В те годы Анна Андреевна жила, заворожённая застенком, требующая от себя и других неотступной памяти о нём, презирающая тех, кто вёл себя так, будто его и нету. Записывать наши разговоры? Не значит ли это рисковать её жизнью? Не писать о ней ничего? Это тоже было бы преступно. В смятении я писала то откровеннее, то скрытнее, хранила свои записи то дома, то у друзей, где мне казалось надёжнее. Но неизменно, воспроизводя со всей возможной точностью наши беседы, опускала или затемняла главное их содержание: мои хлопоты о Мите, её — о Леве; новости с этих двух фронтов; известия «о тех, кто в ночь погиб».

Лидия Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Вместо предисловия. Часть первая.

Лидия Чуковская

Записки об Анне Ахматовой
Вместо предисловия. Часть первая

Цитируется по: Лидия Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Кн.1. 1938 – 1941. – М.: Книга, 1989. – 279 с.

Бежать из Ленинграда мне на моём веку довелось дважды: в феврале 1938 и в мае 1941 года.
Первое бегство спасло меня от лагеря. Спасаясь, я знала, почему, зачем и от чего бегу. Второе бегство, как оказалось впоследствии, спасло меня от двух смертей сразу: лагерной и той, которая тогда ещё никому не была ведома, ещё не родилась,— ленинградской, блокадной.

…Февраль 1938. Деревянное окошко на Шпалерной, куда я, согнувшись в три погибели, сказала: «Бронштейн, Матвей Петрович» и протянула деньги,— ответило мне сверху густым голосом: «Выбыл!», и человек, чьё лицо помещалось на недоступной для посетителя высоте, локтем и животом отодвинул мою руку с деньгами.

«Выбыл!» Я сразу пошла занимать очередь в прокуратуру на Литейный. Каких-нибудь двое-трое суток на лестнице, и вот я уже в кабинете у прокурора. На мой вопрос он ответил, что узнать решение я могу в Военной прокуратуре в Москве. В ту же ночь, «Стрелою», я выехала в Москву. На следующее утро один из моих ленинградских друзей известил меня по телефону, что Люшу и няню Иду сегодня переводят на Кирочную, к Корнею Ивановичу… Я поняла это сообщение так: на квартиру у Пяти Углов, нашу, Митину, где мы с Люшей и няней Идой остались жить после Митиного ареста,— за мной приходили. Я не ошиблась: пришли, оказывается, в час ночи, когда мимо меня, стоявшей в коридоре у вагонного окна, только-только успел проплыть ленинградский перрон.

В Военной прокуратуре в Москве, на Пушкинской, я услышала приговор, по тем временам совершенно стандартный: «Бронштейн, Матвей Петрович? Десять лет без права переписки с конфискацией имущества».

В ту пору нам уже было известно, что подобный приговор мужу означает арест и лагерь для жены. Вот почему утренний дружеский телефонный звонок с сообщением о Люше и настоятельным советом не возвращаться в Ленинград — не удивил меня. Убедились мы также к тому времени на многочисленных примерах и в том, что если жёны сразу после приговора мужьям уезжают — их не преследуют. Но вот о чём мы тогда не догадывались: «10 лет без права переписки» — это был псевдоним расстрела. Я не поняла, выслушав в Военной прокуратуре приговор, что Матвея Петровича уже нет на свете. Мне казалось, я обязана оставаться живой, избегать ареста, не только ради Люши, но и ради Мити, потому что если я окажусь в тюрьме, то кто же станет организатором спасательных работ?

Из Москвы я всё-таки вернулась в Ленинград, но на квартиру к себе не пошла, на Кирочную — тоже. Два дня жила у друзей, а с Люшей, Идой и Корнеем Ивановичем виделась в скверике. Простилась, взяла у Корнея Ивановича деньги и уехала.

Гамзат Цадаса. Поэт гор

Гамзат Цадаса – отец Расула Гамзатова. Однажды мне на глаза попалось несколько его стихов. Несколько месяцев я безуспешно пыталась найти сборник его стихов. Как известно, кто ищет, тот всегда найдёт. Уже традиционная для поэтических сокровищ цена в 10 рублей в магазине “Старой книги” – и я счастливый обладатель небольшого, но очень драгоценного сборничка.

В сборничке две статьи. Первой я хочу опубликовать ту, которая завершает сборник – ибо именно в ней говорится и об отце-Поэте, и о сыне-Поэте, что для меня имеет очень большое значение – именно из неё мне стало понятно, что, вероятно, рядом с таким Отцом, было просто невозможно вырасти обычным человеком – только Поэтом.

Яков Козловский.
Гамзат Цадаса. Поэт гор.

Во вторую годовщину победы над гитлеровской Германией мой однокашник по литературному ин­ституту Расул Гамзатов пригласил меня провести летние каникулы в доме его отца – Гамзата Цадасы.

Двери этого дома в Махачкале были всегда откры­ты для гостей. B нём была комната, которая по-гор­ски именовалась кунакской. Она никогда не пустова­ла. Здесь обычно останавливались земляки хозяина дома – цадинцы, гордившиеся тем, что Гамзат, сделав своим псевдонимом имя родного аула Цада, прославил его на всю страну. Пользовались гостеприимством Гамзата и уроженцы других аулов. Часто наезжали русские писатели – Николай Тихонов, Владимир Луговской, Пётр Павленко, Семён Липкин.

О столе и удобствах для гостей заботилась жена поэта – Хандулай. Женщина необыкновенной добро­ты, трудолюбия, выдержки и такта, Хандулай хорошо понимала своего мужа и была достойна его. После гибели двух старших сыновей, павших на войне, она хо­дила в трауре, но рук не опускала. Гамзат c любовью писал о ней, что если бы не она, то вряд ли бы он достиг того, что сделал.

Когда на заре он садился за работу и до слуха до­мочадцев доносилось его бормотание, похожее на мо­литву, Хандулай снимала башмаки, чтоб не нарушать тишины в доме.

Как-то, вернувшись из Москвы, Расул, видя, как много забот ложится на плечи матери из-за того, что двери дома всегда открыты, осторожно посетовал на это в присутствии отца. Тогда Гамзат спросил его:

- Что ты хранишь в шкафу, мой сын?
- Книги, отец.
- У каждого своя библиотека, Расул. Люди – это мои книги…

© 2008. Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов. - Копирование и перепечатка материалов сайта разрешена только при указании ссылки на источник. Все права защищены.

наверх