Дмитрий Ковалёв (1915 – 1977)
Цитируется по:День поэзии 1965. М., “Советский писатель”, 1965, 280 стр.
с.27-28
ТРУД
Я, даже горе забывая, помню,
как пахнут кузница и борозда.
Блеск пахоты,
водою талой полной.
Гружёные с подскрипом поезда.
И встречные глаза — как день погожий.
На рукавах — шершавость наждака.
Ладони на окалину похожи.
Блеск угля.
Маслянистость верстака…
Да с кем счастливостью ты не делился,
наш труд, наш ключ всех помыслов и благ.
И если б выходной неделю длился —
он надоесть бы мог не знаю как.
Привыкшие скучают, как по детям,
как по жене. Им даже сон не впрок.
Ни властвовать, ни славою владеть им,
а лишь скорей к тебе бы на порог.
Потом не грех и помечтать о звёздах,
и людям посмотреть в глаза ясней.
Вольнее воля
и свежее воздух.
И праздник праздничней
и хлеб вкусней.
И всё, что не святым явилось духом,
ценить ты научил, беречь, храня.
А тех, кто тратят всё не по заслугам,
ты ненавидеть научил меня.
Всегда ты песней был.
Всегда ты песней будешь.
На всех
насеял,
наковал,
нашил…
Ты революция моя.
Ты совесть будишь.
И ложно счастлив —
кто тобой не жил.
* * *
Тут забываюсь.
Всё тут забываю.
Самим собою становлюсь с тобой.
Твой хлеб твоей водою запиваю.
К твоей прохладе льну своей стопой.
Завечереет незаметно так же,
как рассвело.
Почувствую: теплей
вода в реке,
трава в лощине мягче,
сырей в лесу,
спокойней свет полей.
Мысок за поймой —
от цветенья синий.
Песок у сосен —
жёлтый, как жара.
Наверно, космонавт ел апельсины:
разбросана по небу кожура…
И от её пылающей окраски
по заводям вишнёвым вспышки сплошь.
И лунный серп среди осок у ряски
на аиста высокого похож…
И розовеет сенокос лилово…
И я не чую луга, я лечу.
И странно искоса смотреть лучу
на этого мальчонку пожилого,
что вдаль глядит на склоны полевые,
и словно ищет давнего следа,
и улыбается,
и видит всё впервые —
как будто с облаков сошёл сюда.
ПРИРОДА
Леониду Леонову
Природа перед нами беззащитна.
При всех защитах ей не защититься.
И вся она померяна, посчитана.
И что с того,
что мы её частица?..
Без побуждения
к охотам побуждаем.
Самих себя —
как топором по корню.
Как будто враг она —
всё побеждаем,
всё покоряем,
осудив покорность.
Планируем заранее потраву
и за потраву штраф с себя
планируем по праву.
Не беспокоит никого на деле,
как за уроном поспевать приплоду.
С чем только не идём мы на природу,
не заживляя ран у ней на теле.
Она с её опушками,
с мысками,
с разливом вешним,
что гуляет по лесу,
произвела на свет
людей с мозгами.
Без умысла.
И не себе на пользу.
* * *
Тогда любилось -
словно пелось.
Теперь —
как пламя на золе…
Но эта плавность,
эта первость
воды прибылой
на заре.
Но это завыванье боли.
И эта зренья острота.
И не вздыханье,
а страда
на разминированном поле.
Клубятся облака
и полнят
глубины,
высоту,
глаза
и светом всем,
всем солнцем
помнят,
как не целована
краса.
На камни пены
поналепило.
Густы
белила омутов.
И сердце —
будто не, любило.
И месяц на небе
медов.
И вы
ещё ни о невесте
не знаете,
ни о вине.
И вы
ни без вести,
ни с вестью
не погибали
на войне.
* * *
Свет наготы твоей
как сном навеян.
Чист ослепительно.
Желан заранее.
И горячо его прикосновение,
скользящее несмело,
с замиранием.
И две луны
над темнотою плотной
круглы от полноты
весенне-вербной
и не чета заоблачной,
холодной,
от одиночества
ущербной.
Всё видится
закрытыми глазами,
всё любит —
руки, губы и колени,
дыханьем,
шорохами
и слезами,
улыбкой,
что как будто клонит к лени.
Прекрасно таинство,
что жизнь наполнит,
всем существом прильнувших,
клеткой каждой,
всей бережностью,
нежностью,
всей жаждой,
всем безрассудством,
что себя не помнит…
И эта близость,
где огонь так чуток,
так целомудренно
потёмок таянье,
предчувствующих маленькое
с большой тревогой
и надеждой тайной.