Вадим Кузнецов
Цитируется по: Кузнецов В.П. Жажда совершенства: Избранное. Вступит. статья В. Кочеткова. – М.: Молодая гвардия, 1981. 238 с., ил.
* * *
Н.С.
Глядится ночь в замёрзшее окно.
Простор небес созвездьями размечен.
Я без тебя соскучился давно,
я так хочу хотя б короткой встречи.
Я так хочу хотя б минут на пять
зайти в наш дом, теперь такой безлюдный,
сесть у огня и честно рассказать,
как без тебя мне холодно и трудно.
Какие здесь глубокие снега,
какие бесконечные пространства!
Как воет в полночь злобная пурга
в слепом, нечеловеческом упрямстве.
Что мне теперь любое по плечу,
что не боюсь полярной, дикой стужи…
Я так с тобой увидеться хочу,
но не могу: я здесь сегодня нужен.
Стучат часы своё: ску-чай, ску-чай…
В окошко месяц целит острым рогом.
Ну что ж, моя любимая, прощай!
Рассвет забрезжит —
мне опять в дорогу!
ЭХО
Дуб умер ясным днём
на голубом снегу,
упав с холма,
всем телом: содрогаясь.
И долго эхо
будоражило тайгу,
в других деревьях
болью отзываясь.
Оно летело ввысь,
под небосклон,
будило гулом каменные горы.
Казалось,
скорбный, заунывный стон
из душ деревьев
выдавило горе.
А дуб считал, что никому не мил,
а дуб считал,
что для других — помеха…
Он жизнь свою
дороже бы ценил,
когда бы знал,
что будет
это
эхо…
КЛЁН
Клён, посаженный в саду,
а точнее, прутик бурый,
листья дал.
Но на беду
утром их склевали куры.
В жаркий полдень
грянул гром,
хлынул дождик, как из бочки.
Клён встряхнулся,
а потом
снова выпустил листочки.
Озорная ребятня,
что в саду моём играла,
клён, оживший у плетня,
до листочка обобрала.
Словно мёртвый,
клён застыл —
не вздохнёт,
не шелохнётся.
Видно, больше нету сил
за судьбу свою бороться!
ПЛОТЫ
Ти-ше, тише!
Тише.
Тише…
Спят плоты на Черемыше.
Под покровом темноты
снится им, наверно,
будто снова не плоты,
не плоты — деревья.
Будто снова стали вдруг
кто сосной, кто дубом,
не познавшим сильных рук
мрачных лесорубов.
Будто снова бродит сок
брагой под корою…
Сладок их последний сон
под родной горою…
Спят плоты на Черемыше.
Ти-ше.
Тише.
Тише…
СТАРЫЙ ПРИИСК
Заросли отвалы иван-чаем.
Тишина пуглива, словно сон.
Старый прииск
мрачно нас встречает
тёмными провалами окон.
В рыжий лес,
оскалясь оскорблённо,
убегает рыжая лиса.
Я кричу,
и в избах разорённых
оживают чьи-то голоса.
Оживают,
мечутся по стенам,
словно птицы,
бьются в потолок…
Из тайги могуче и надменно
приплывает медленный гудок.
Новый прииск
трубит вдали победу,
как любовью опалённый лось.
Мне — туда,
и я сейчас уеду,
только рад,
что в жизни довелось
постоять у пыльного порога,
погрустить у старой городьбы,
в первый раз задумавшись немного
о возможных странностях судьбы…
УТРО
На снег ложится алый блеск зари.
Петух горластый протрубил побудку.
И по дорогам скачут снегири,
взъерошив позолоченные шубки.
Трещит мороз. Но ярче и теплей
сверкают пламенеющие дали.
Горят огнём зобы у снегирей,
как будто бы зарю они клевали.
Из необычно розовых ворот,
весь золотой, идёт к колодцу конюх.
И розовую воду из колод
пьют не спеша оранжевые кони.
И чёрный пёс, вдруг порыжевший пёс,
их не узнав, рычит со злой опаской…
Весь мир вокруг на сотни тысяч вёрст
заря залила огненною краской.
В кумач одела неба синеву,
забилась пламенем в заиндевевших окнах…
Я мир таким увидел наяву,
я не смотрел сквозь розовые стёкла.
* * *
Ах, как мы, горожане, не правы,
что редко ходим
на свиданья с лесом,
что с облаками,
речкой,
дальним плёсом
мы, как ни горько,
всё-таки на «вы»!
Что незнакомо нам,
как поутру ,
росою зубы холодит морошка,
как быстро-быстро
хлопают в ладошки
осинки,
что озябли на ветру.
Как хариус хвостом,
будто веслом,
бьёт по воде
на звонком перекате…
Настанет день —
и самый скорый катер
меня умчит
в зелёный тихий дом.
И снова удивлюсь я,
как просты
и как мудры таёжные законы.
И вдруг пойму —
недаром па балконе
растят соседи
чахлые цветы…
ПЕСЕНКА О НОЧНОЙ ПОСАДКЕ
Под нами — земля
в остывающей мгле,
над нами — холодные звёзды.
Всегда самолёты стремятся к земле,
как птицы —
в родимые гнёзда!..
Нас бури трепали,
нас грозы секли,
нам было в полёте несладко.
Огнями внизу
города расцвели —
ночная посадка!
Кто с нами пробился
сквозь штормы и лёд
к знакомому аэродрому,
кто с нами летал,
тот, конечно, поймёт,
как лётчик
тоскует по дому.
Тяжёлые трассы,
чужие края, —
в кудрях серебристая прядка.
Огнями навстречу несётся земля
ночная посадка…
Пусть снова тревоги,
пусть снова борьба,
но хочется сердцу полёта.
Такое призванье,
такая судьба,
такая мужская работа.
Весёлой улыбкой
ты встретишь меня,
а после поплачешь украдкой.
Уснула земля, и вокруг ни огня
Ночная посадка…
* * *
Взбивая тундровую грязь,
а может быть, бродя по югу,
ругаясь,
радуясь,
молясь,
тоскуют люди друг по другу.
Тоскуют трудно, горячо,
как матери у обелисков,
тоскуют по родным и близким,
и тем, незнаемым ещё.
Тоскуют по упрямству глаз
былых друзей,
что смотрят мимо.
Как будто все они
для нас
единственно необходимы…
* * *
Ну вот и снова липа зацвела!
Пугая ночью высверками света,
проходят грозы.
Середина лета,
начало долгожданного тепла.
Соседи шумно празднуют отъезд
на юг,
на море,
к радости безделья.
Я в первый раз
не чувствую веселья
в знакомой тяге к перемене мест.
Я в первый раз
не чувствую в крови
глухого зова гулкого пространства.
Меня всё больше тянет к постоянству
в работе,
увлечениях,
любви!
Не то чтоб я
к былым утехам глух,
но мир встаёт в особом измеренье,
и обретает зримость утвержденье,
что старый друг —
надёжней новых двух.
А я стремился к новому,
пока
однажды не заметил изумлённо
резную завершённость листьев клёна,
изящество капустного вилка.
А может,
просто не был я готов
понять величье
молодого сада,
где на деревьях,
кутаясь в прохладу,
висят комочки будущих плодов.
Пусть грянет ветер,
копны вороша!
И унесётся, звонкий, словно мячик!
И женщина от нежности заплачет,
и захлебнётся жалостью душа!
И станет больше на земле тепла,
и не потянет странствовать по свету,
но не затем,
что середина лету,
не потому,
что липа зацвела!
* * *
Анне Тимофеевне
и Константину Назаровичу
Боголюбовым
Устав по озёрам скитаться
в глухом вологодском краю,
я вечером — обночеваться —
вернусь в деревеньку свою.
И в душу не то чтобы счастье,
но что-то сравнимое с ним
войдёт,
когда пегая Настя
приветит мычаньем своим.
Пусть в этом
немало смешного,
но мне хорошо оттого,
что грустная эта корова
во мне признаёт своего.
Ещё хорошо мне, наверно,
что, радуясь и браня,
заботливая Тимофевна,
как сына,
обнимет меня.
Нальёт мне горячего чая,
посетует, что не обед.
А я,
невпопад отвечая,
прислушиваюсь к себе.
Увенчан сияньем диплома,
объехав полсвета и Русь,
под кровлею низкого дома
я высшим понятьям учусь.
И тает в груди постепенно
скопившийся лёд бытия,
как будто из дальнего плена
вернулся на Родину я.
…Усну на глухом сеновале,
где праздно,
развешаны в ряд,
полосками сточенной стали
литовки под крышей висят.
Усну под тяжёлые вздохи
коровы,
залезшей в подклеть.
И кот —
вороватый Матроха —
всю ночь
будет песни мне петь…
ПОДСОЛНУХ
За дорогой,
у плетня,
меж стеблей крапивы сонной
каждый день на склоне дня
клонит голову подсолнух.
Рыжий, длинный и худой,
чудом выживший в кювете,
обездоленный судьбой,
он доволен всем на свете.
Он глядит на мир светло,
ни о чём не беспокоясь.
В благодарность за тепло
солнцу кланяется в пояс.