|
Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов. » Blog Archive » Поэты о народности поэзии. Часть четвёртая (Д.Стариков)
автор: admin дата: 7th October, 2009 раздел: Критические статьи, Поэты о поэзии
Анкета Дня поэзии: «Что вы думаете о народности поэзии, о возросшем интересе к национальным и классическим традициям в сегодняшней поэзии и каковы, на ваш взгляд, противоречия этого процесса?» Нам отвечают: Л. Аннинский, В. Гусев, Е. Ермилова, В. Кожинов, Д. Ковалев, С. Лесневский, А. Михайлов, И. Мотяшов, Е. Осетров, Д. Стариков, А. Тарковский, А. Яшин. Д. Стариков Передо мной три стихотворения трёх советских поэтов. Посвящены они в общем одной и той же теме, и на вопрос, заданный редколлегией «Дня поэзии», я не нахожу сейчас ответа более разительного, чем эти три стихотворения, соотнесённые друг с другом. В первом поэт с начального стиха заявляет свою внешнюю непричастность сельскому укладу жизни и быта. В соответствии с «заданием» всего стихотворения его «лирический герой» неуклюже и отчуждённо называет поначалу избу, в которой заночевал, «деревянным домом»; слово «изба» скажется им лишь потом, лишь когда мы уже узнаем и почувствуем в герое стихотворения пришельца на село.
«Ветер, шарящий в соломе», «жесткое рядно» под рукой, «мерцающий в печи» огонь и самая эта печь, «белеющая сиро», — всё странно, всё непривычно здесь горожанину, и ему скорее пришлось оказаться в этой обстановке, нежели довелось. (Мы, между прочим, далеко не все и не всегда чувствуем подобные различия в словах, какими повседневно пользуемся, — это тоже к вопросу о народности…) Но что мне удивительней всего — Второе стихотворение сложнее и драматичнее. Его «лирическому герою» не чудно и не удивительно в избе. Напротив! И правда, правда, всё постыло, Так может сказать конечно же не гость, не постоялец, а хозяин избы, тот, кто в начале стихотворения, после вступительной строфы, прямо говорит нам, что и ныне он здесь «живёт и чувствует» и запамятовать хотел бы, да не может: …Себя давно мы разлюбили, Но стихотворение это, называющееся «Постылая», не было бы стихотворением, если б свелось к тем строкам, какие я пока привёл. Вот его начало: С кровавой болью замечаю: И вот его конец: …Худая крыша да плетень. Поля, ржаные сны и были, Мысль этого стихотворения, думаю, столь же ясна, как и первого, но насколько же она её перекрывает, насколько богаче и уже потому плодотворнее! Возможно, задумай автор первого стихотворения сюжет, разработанный во втором, он выразил бы эту мысль не хуже,— не о том речь. Из переживаемого героем первого стихотворения «забытого, щемящего родства», из той «как будто бы какой-то беды», которая его «гнетёт», особенно же из «виноватости», с какой ему «мнится», что он «здесь жил и чувствовал когда-то», вряд ли с обязательностью живого может родиться то соединение и противоборство любви и «злости», без которого нет ни истинного движения вперёд, ни подлинного наследования ценностей прошлого. …Себя давно мы разлюбили, Герой первого стихотворения в своей любви — заодно с героем второго: он открыл для себя право и возможность полюбить их — «песни полевые», «поля, ржаные сны и были, лесную темь, ржаную сыть». Но эта любовь, это чувство родства обращены у него пока лишь в прошлое, обретены в забытом, в прежде незнакомом, не прожитом и не пережитом «каждый час и каждый день», и я не знаю, способен ли он «разлюбить» такого себя, может ли ему опостылеть то, что «постыло» в этой повседневности. Третье стихотворение, названное «Изба», к сожалению, даёт на этот вопрос ответ печальный для литературы и для жизни. Герой его с первой строфы уверяет нас, что изба, как только она его «впустила ночью поздней», «сразу стала так близка, как та, где по полу я ползал». Я лёг под образом в углу, Может, и ползал. Но уж наверняка это было давно, почти так же «когда-то», как в такой же избе «жил и чувствовал» герой первого стихотворения, — иначе не было бы здесь исходной темы узнавания и исходного мотива «свойства». Тот запамятовал, когда это было, этот помнит, — существенная разница в ином: тот честен перед самим собой, этот же проскакивает мимо собственных действительных ощущений, отмахивается, отворачивается от них и спешит, спешит чувствовать, подстёгивает свои чувства, невольно впадая в экзальтацию, в чувствительность. Ему мало «вдруг ощутить неясно меж собою и этой незнакомою избою забытое, щемящее родство», ему некогда, ему ничто не «мнится», всё ясно, всё «до шершавинки» известно. «Я здесь был свой, до боли свой», — божится он под образом, но эта его «боль» — чувствуете? — совсем не та, какую испытывает герой второго стихотворения, уже хотя бы потому, что беспредметна. Хозяину «избы» многое в ней «постыло». Гость наигрывает любовь ко всему в ней — и с неизбежностью переигрывает: Я здесь был свой, до боли свой, Гость (то бишь «до боли свой») укладывается спать, любуется детьми, сгрудившимися на печи, слушает, как «ходики историю влачили», как за перегородкой равномерно хлюпала вода в лохани (хозяйка принялась за стирку). И размышляет: стирка идёт «под всех страстей круговорот, под мировых событий рокот…».
Вот так. «Возвышение» и «очищение» идёт здесь за чужой счёт; любовь здесь всеобъемлюща, но крайне жестока: ради своего будущего герой отказывает в будущем другим. Они нужны ему лишь такими, какими они себе постыли. Теперь не помешает нашим размышлениям и библиографическая справка. Первое стихотворение написано Игорем Волгиным («Новый мир», 1967, № 12), второе — Петром Орешиным (1923), автор третьего — Евгений Евтушенко («Знамя», 1965, № 1). Цитируется по: День Поэзии 1968, “Советский писатель”, Москва, 1968, 240 стр. Оставить комментарий |
Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов. » Blog Archive » Поэты о народности поэзии. Часть четвёртая (Д.Стариков)
Исторический материал из архива сайта. Указанные услуги и контакты относятся ко времени публикации и не являются действующим предложением.