Александр Кушнер
* * *
Улыбнись. Нам улыбка идёт.
Мрак земной раздвигает она.
Это мышц лицевых переплёт,
Шорох мускульного волокна.
Это трепет нейронных цепей,
Подневольный, запутанный путь.
Улыбнись. Улыбнуться трудней,
Чем, нагнувшись, поднять что-нибудь,
Я забыл, как почти невзначай
Это делалось тысячу раз.
Кто напомнит, какой Хокусай?
Леонардо, прищуривший глаз?
Саблевидная, сердце пронзи,
Чуть заметная, губы раздвинь,
Всё равно, в той ли, в этой связи,
Даже если горька как полынь.
* * *
Сентябрь выметает широкой метлой
Жучков, паучков с паутиной сквозной,
Истерзанных бабочек, ссохшихся ос,
На сломанных крыльях разбитых стрекоз,
Их круглые линзы, бинокли, очки,
Чешуйки, распорки, густую пыльцу,
Их усики, лапки, зацепки, крючки,
Оборки, которые были к лицу.
Сентябрь выметает широкой метлой
Хитиновый мусор, наряд кружевной,
Как если б директор балетных теплиц
Очнулся и сдунул своих танцовщиц.
Сентябрь выметает метлой со двора,
За поле, за речку и дальше, во тьму,
Манжеты, застёжки, плащи, веера,
Надежды на счастье, батист, бахрому.
Прощай, моя радость! До кладбища ос,
До свалки жуков, до погоста слепней,
До царства Плутона, до высохших слёз,
До блёклых, в цветах, элизейских полей!
* * *
Но сквозь сеть нагих твоих ветвей…
/И. Анненский/
Ветвь на фоне дворца с неопавшей листвой золоченой
Средь слепящих снегов
Рукотворною кажется, жестко к стволу пригвождённой.
Чем она отличается от многолетних цветов
На фасаде, его фантастически пышной лепнины?
От гирлянд и стеблей
На перилах, от рам, отбивающих свет у картины,
От узорных дверей?
Ветвь на фоне дворца, пошурши мне листочком дубовым,
Помаши, потряси, как подвеской плафон, побренчи.
Я представить боюсь, неуместным задев тебя словом,
Как ты бьёшься в ночи.
И когда этот север вздыхает по птицам небесным,
По лазурным волнам,
Ты похожа на тех, кто живёт, притворяясь железным
Или каменным, боль не давая почувствовать нам.
А ещё мне мерещится в холоде снежных объятий,
Под бессонной звездой,
Царскосельский поэт с гимназической связкой тетрадей
И трилистник его ледяной.
Довисим до весны, до зелёных, что ярче и глаже,
Непохожих на бронзу, на гипс, на железо и жесть,
Доживём, не уроним достоинство тихое наше
И продрогшую честь.
КРУЖЕВО
Суконное с витрины покрывало
Откинули — и кружево предстало
Узорное, в воздушных пузырьках.
Подобье то ли пены, то ли снега.
И к воздуху семнадцатого века
Припали мы на согнутых руках.
Поглядывал я сбоку на подругу.
Не то чтобы я предпочёл дерюгу,
Но эта роскошь тоже не про нас.
Про Ришелье, сгубившего Сен-Мара.
Воротничок на плахе вроде пара.
Сними его — казнят тебя сейчас.
А всё-таки как дышится! На свете
Нет ничего прохладней этих петель,
Сквожений этих, что ни назови.
Узорчатая иглотерапия.
Но и в стихах воздушная стихия
Всего важней, и в грозах, и в любви.
Стих держится на выдохе и вдохе,
Любовь — на них, и каждый сдвиг в эпохе.
Припомните, как дышит ночью сад!
Проколы эти, пропуски, зиянья.
Наполненные плачем содроганья.
Что жизни наши делают? Сквозят.
Опомнимся. Ты, кажется, устала?
Суконное накинем покрывало
На кружево — и кружево точь-в-точь
Песнь оборвёт, как песенку синица,
Когда на клетку брошена тряпица:
День за окном, а для певуньи — ночь.
* * *
Ребёнок ближе всех к небытию.
Его ещё преследуют болезни,
Он клонится ко сну и забытью
Под зыбкие младенческие песни.
Его ещё облизывает тьма,
Подкравшись к изголовью как волчица,
Заглаживая проблески ума
И взрослые размазывая лица.
Ещё он в белой дымке кружевной
И облачной, ещё он запелёнат,
И в пене полотняной и льняной
Румяные его мгновенья тонут.
Туманящийся с края бытия,
Так при смерти лежат, как он — при жизни
Разнежившись без собственного я,
Нам к жалости живой и укоризне.
Его ещё укачивают, он,
Что помнит о беспамятстве, — забудет.
Он вечный свой досматривает сон.
Вглядись в него: вот-вот его разбудят.
Цитируется по: День поэзии. 1976. Л.О. изд-ва “Советский писатель”, 1976, 352 стр.