Надежда Михайловна Полякова (1923 – 2007)
* * *
В детстве я хотела быть мальчишкой.
И хотя ругала жребий мой,
Но частенько с синяком иль шишкой
Приходила с улицы домой.
Я не знала платьев без износу,
И, на мать сославшись, в десять лет
Вдруг пришла к соседям: «Срежьте косу!»
И машинкой стриг меня сосед.
От обид, бывало, не заплачу.
«Вот чертёнок!» — удивлялась мать.
Я решала трудные задачи,
Чтобы от мальчишек не отстать.
Мне мальчишки поверяли тайны,
Верили: умру, их сохраня…
Но однажды вечером, случайно,
Рыжий Оська проводил меня.
Если б все пошли — другое дело…
Оська шёл, вздыхая полпути.
Дома долго в зеркальце глядела,
Не могла красивинку найти.
Годы детства быстро пролетели.
Радовалась в юности тому,
Что сказали: в шапке и шинели,
Но девчонку видно по всему.
И нередко в краткий час привала,
Сбросив с плеч усталость поскорей,
Я тихонько песню запевала,
Чтоб солдатам вспомнить дочерей.
Может быть, я в том году суровом,
Погрустив о доме и тепле,
Поняла, что нашим женским словом
Много можно сделать на земле.
1956
* * *
Я росла с большими руками
И с размахом крестьянских плеч.
Мне бы жать, косить с мужиками,
Лес валить да кустарник жечь.
Но однажды бессонной ночкой
В бурых зарослях камыша
Неуклюжей, корявой строчкой
Потянулась к стихам душа.
Проходила я до рассвета
По тропинкам родной стороны…
Я не знала, что для поэта
Тоже крепкие плечи нужны.
1956
* * *
Был драмкружок и парики из пакли…
Из бабушкиных юбок выбив моль,
Я берегла их к школьному спектаклю
И всё ждала трагическую роль.
Я так просила: убедитесь сами,
Какой царевной буду во дворце.
Заплачу настоящими слезами
И, если надо, изменюсь в лице.
Но добрая Людмила Алексевна
В ответ рукой моих касалась щёк:
«Помилуйте! Какая ж ты царевна!
Зайчонок, поварёнок, колобок!»
Талант мой был не признан, не оценен.
И мне казалось — мир несправедлив.
Я поварёнком прыгала по сцене,
Обиду на царевну затаив.
Пел поварёнок, голосист и розов,
Весёлые куплеты по слогам.
И зрители не видели, что слёзы
Готовы покатиться по щекам.
Потом за сценой, где темно и пусто,
Я вечерами плакала сильней,
Не зная, что рождается искусство
Из наших слёз, бессонниц и страстей.
1958
* * *
Двенадцать лет. А это значит:
Мы в классе, среди бела дня
Вдруг всё увидели иначе.
И мальчик увидал меня.
Не знавший скрытности и фальши,
С улыбкою следил за мной.
Меня отсаживали дальше,
Чтоб он сидел ко мне спиной.
Но он вертелся, ставил кляксы.
И я не знаю, почему
Учитель выгонял из класса
Нас каждый раз по одному.
Всё было бы чудно иль чудно,
Но вот нежданная беда:
И жизнь моя сложилась трудно,
И мы расстались навсегда.
С ребячьей верой в человека
Среди забот своих и дел
Почти что через четверть века
Он разыскать меня сумел.
Пусть у него жена и дети,
Удач, ошибок череда,
Но из сердец ничто на свете
Не исчезает без следа.
И я лишилась вдруг покоя, —
Нелепо это и смешно.
И я хотела быть такою,
Какой была давным-давно.
Как мне рассчитывать на милость,
Летят безжалостно года!
«А знаешь, ты не изменилась!» —
Сказал и глянул, как тогда.
В предчувствии каком-то смутном,
Боясь заглядывать вперёд,
Я испугалась, потому что
Я поняла, что он не врёт:
С той, прежней девочкой слилась я
В его глазах.
А вдруг теперь
Опять нас выгонят из класса
И навсегда закроют дверь?
1962
* * *
Мы в детстве танцуем и пляшем
В дни праздников и именин.
И часто родители наши
Готовят из нас балерин.
Растём, понемножку толстеем.
И вот уж — движенья не те.
Родители ропщут, коснея
В душевной своей простоте.
Мы пишем стихи. При народе
Боимся их вслух прочитать.
Влюбляемся, замуж выходим
И прячем подальше тетрадь.
Ещё называют нас «порох»,
Характер — огня горячей.
Стучим мы на счётах в конторах
И дома не варим борщей.
Но это проходит.
И дома
Обед, как у всех. Ребятня.
Работа не только знакома —
Любимее день ото дня.
Но, глядя, как дочери пляшут
В дни праздников и именин,
Зачем-то, как матери наши,
В них видеть хотим балерин.
1959—1961
* * *
Дети плачут громко, без стесненья,
По щекам размазывая слёзы.
И затихнут, если им протянут
Яркую игрушку иль конфету.
Девушки рыдают и подушкой
Закрывают рот в полночном плаче.
Высыхают слёзы, как росинки,
На щеках девичьих на рассвете.
Матери от горького известья
Охают и причитают в голос.
А потом у них виски белеют
И глаза теряют блеск весёлый.
А солдаты плачут по-иному…
У солдата вздрагивают плечи,
Прячет он лицо в больших ладонях,
Плачет он беззвучно и бесслёзно.
Только углубляются морщины
Возле губ и меж бровей широких…
Глубоко солдат запрячет горе.
Через двадцать лет оно прорвётся.
И тогда врачи латинским словом
Назовут беду его…
1962
Цитируется по: Надежда Полякова. Стихотворения. Лениздат. 1966