Сергей Наровчатов (1919 – 1981)
Цитируется по: Наровчатов С. Стихотворения и поэмы/Вступ. статья А. Урбана. сост., подг. текста и примечания Р. Помирчего. Л.: Сов. писатель, 1985. (Б-ка поэта. Большая сер.).
51. ВЗВОДНЫЙ ПРАЗДНИК
Немецкий обоз в сорок колёс
Захвачен сегодня нами.
Консервы, коньяк, тюк папирос
И полковое знамя.
Привал. Но на время отсрочен сон:
Впервые за целый год
С моего разрешенья хмельным хмелён
Отдельный разведвзвод.
Ребята — каждый выйдет на трёх,
Прикажешь — на целый мир!
А я над ними царь и бог
И взводный командир.
Томит весной лесной апрель,
Случайный вечер тих.
И светлый колобродит хмель
В разведчиках моих.
Я слушаю в который раз,
Кольцуя сизый дым,
Как мой связной ведёт рассказ
Про пленных, взятых им.
За ним, рассудку вопреки,
Другой рассказ готов:
Вино развязывает языки
И связывает «языков».
А мне трезвей других сидеть
Положено по штату…
Как хорошо умеют хмелеть
Золотые мои ребята.
Немецкий обоз в сорок колёс
Захвачен сегодня нами.
Консервы, коньяк, тюк папирос
И полковое знамя.
1943
52. ПИСЬМО ГЕОРГИЮ СУВОРОВУ
Судьба ломает? Не мириться,
Не унывать, а вдругорядь
Великого однофамильца
К высокой славе ревновать.
Пускай ты в сотни раз безвестней,
Но ваши сходственны пути.
Мы ставим саблю вровень с песней.
А песню ты сумел найти.
Во имя двух ремёсл старинных
Нам только так гореть с тобой,
Чтоб каждый час — как поединок,
А день — как выигранный бой.
Чтоб, снова жилы распечатав,
Писать, не требуя чернил:
И что ни слово, то Очаков,
Что ни строка, то Измаил.
Чтоб вечно душу с сердцем настежь,
Чтоб взгляд ловил полёт орла
И чтоб суворовское счастье
Дало тебе свои крыла.
Январь 1944
53. ЛЕНИНГРАДУ
Я до войны здесь и не жил и не был,
Но недаром солдатской судьбе москвича
Три года светило высокое небо
Петровских солдат и бойцов Ильича.
По дорогам войны мы уходим на запад,
Мир городами другими богат,
Но, как прежде, в бою вспоминаешь как заповедь
Веру великую — Ленинград.
И, чёрный и скорбный, он в памяти зоркой
Самого света встаёт светлей —
Имя и знамя гордой и горькой,
Единственной молодости моей…
Февраль 1944
54. РЕГУЛИРОВЩИЦА
Семь путей сошлись за переправой,
Но не надо думать ни о чём:
Взмах руки — и я иду направо,
Повинуясь девочке с флажком.
Если бы такой же в днях кромешных
Мудрый знак судьбой дарился мне
На забытых разумом, сердешных
Путь-дорогах в песенной стране!
Что несёт меня путём безбожным
Вкось дорог просторных, очертя
Голову, по пням, по бездорожьям,
По раздумьям, чёрным дочерна?
А не то, устав блуждать ночами,
С целью разочтясь начистоту,—
Прахом всё! — и падаю, отчаясь,
Светлыми глазами в темноту.
Сколько этих мытарств, болей сколько
На ночных раскидано путях,
Сколько сердца тратишь на просёлках,
Сколько гасишь разума впотьмах! ..
Плохо как! И божество всех новшеств
Я взмолил, пути свои кляня:
— Господи! Введи регулировщиц
Именным приказом для меня!
Ты бы ввёл… А я, тупей полена,
Вновь свернул — хоть стражу призови —
И опять побрёл бы по колено
В непролазных горестях любви.
Март 1944
Под Кингисеппом
55. ФРОНТОВАЯ НОЧЬ
На пополненье наш полк отведён,
И,путаясь в километрах,
Мы третьи сутки походом идём,
Кочуем — двести бессмертных.
За отдыха час полжизни отдашь!
Но вот ради пешего подвига
Офицерам полковник дарит блиндаж,
Бойцам — всю рощу для отдыха.
Спать! Но тут из-под дряхлых нар,
Сон отдав за игру, на
Стол бросает колоду карт
Весёлая наша фортуна.
Кто их забыл второпях и вдруг,
В разгаре какой погони?..
Что нам с того! Мы стола вокруг
Тесней сдвигаем погоны.
И я, зажав «Беломор» в зубах,
Встаю среди гама и чада.
Сегодня удача держит банк,
Играет в очко Наровчатов.
Атласные карты в руках горят,
Партнёры ширят глаза.
Четвёртый раз ложатся подряд
Два выигрышных туза.
И снова дрожащие руки вокруг
По карманам пустеющим тычутся,
Круг подходит к концу. Стук!
Полных четыре тысячи!
Но что это? Тонкие брови вразлёт.
Яркий, капризный, упрямый,
На тысячу губ раздаренный рот.
— Ты здесь, крестовая дама?
Как ты сюда? Почему? Зачем?
Жила б, коли жить назначено,
На Большом Комсомольском, 4/7,
Во славу стиха незрячего.
Я фото твоё расстрелял со зла,
Я в атаку ходил без портрета,
А нынче, притихший, пялю глаза
На карту случайную эту.
Где ты теперь? С какими судьбой
Тузами тебя растасовывает?
Кто козыряет сейчас тобой,
Краса ты моя крестовая?!
Но кончим лирический разговор…
На даму выиграть пробуешь?
Король, семёрка, туз… Перебор!
Мне повезло на проигрыш.
Я рад бы всё просадить дотла
На злодейку из дальнего тыла…
Неужто примета не соврала,
Неужто вновь полюбила?
Я верю приметам, башку очертя,
Я суеверен не в меру,
Но эту примету — ко всем чертям!
Хоть вешайте, не поверю. . .
Ночь на исходе. Гаснет игра.
Рассвет занимается серый.
Лица тускнеют. В путь пора,
Товарищи офицеры!
На пополненье наш полк отведён,
И,путаясь в километрах,
Четвёртый день мы походом идём,
Кочуем — двести бессмертных.
Апрель 1944
Под Нарвой
56. НОЧЬ В СЕЛЬСОВЕТЕ
Здесь, на-краю нежилой земли,
Штатский не часто встретится,
Но в ближней деревне нас вёрсты свели
С неожиданной собеседницей.
Сто раз обрывалась беседы канва,
Но заново, как откровение,
Мы открывали друг другу слова,
Простые и обыкновенные.
Я думал, что многих из нас война
Сумеет не сжечь — так выжечь.
И время придёт — наша ль вина,
Что трудней будет жить, чем выжить!
Но, глядя, как буйно горят дрова,
Как плещет огонь на приволье,
Нам просто казалось, что трын-трава —
Все наши беды и боли.
Что время придёт —и мудрая новь
Из праздничных встанет буден,
И краше прежней будет любовь,
И молодость снова будет.
За окнами Луга ломала лёд,
Ветер метался талый.
Мы говорили всю ночь напролёт,
И ночи нам не хватало.
Решил бы взглянувший со стороны,
Что двое сидят влюблённых,
Что встретил Джульетту полночной страны
Ромео в защитных погонах.
Но всё было проще. И к четырём
Дорога дождалась рассвета.
И я распрощался с секретарём
Извозского сельсовета.
Секретарю девятнадцать лет.
Он руку даёт мне на счастье.
Он веснушчат. Он курнос. Он одет
В довоенной выкройки платье.
Я с ним не сумел повстречаться с тех пор,
А вы повстречаетесь, исподволь
Попробуйте завязать разговор —
И у вас получится исповедь.
Апрель 1944
Под Нарвой
57. ВУРДАЛАК
Я невзлюбил за это няньку…
Бывало, в детстве, без огня,
Укладывая спозаранку,
Пугала, старая, меня:
«Живёт мертвец в печной трубе,
Он до ребячьей крови лаком.
Скорее спи! А то тебе
Придётся знаться с вурдалаком».
С тех пор полжизни отшагав,
Я никогда бы не поверил,
Что в душу мне ударит явь
Чернее древнего поверья.
На талом мартовском снегу,
Как вербы сломленная ветка,
Расстрелянная на бегу,
Лежала девочка-трехлётка.
По свежим кинувшись следам,
Мы на обрыве, у оврага,
Узнав убийцу по когтям,
В тупик загнали вурдалака.
На нём Железный крест бренчал,
Был сам он розов и упитан…
Я целый диск в него вогнал
И лишь тогда признал убитым.
Май 1944
58. ПРОПАВШИЕ БЕЗ ВЕСТИ
Рука с размаху письма четвертует,
Где адрес нашей почты полевой,
А строки, как в покойницкой, горюют
И плачут над пропавшей головой.
Что мне ответить, раз по всем законам
Я не дожил до нынешнего дня,
Родным, друзьям, подругам и знакомым,
Похоронившим заживо меня?
По мне три раза панихиды пели,
Но трижды я из мёртвых восставал.
Знать, душу, чтоб держалась крепче в теле,
Всевышний мне гвоздями прибивал.
На мой аршин полмиллиона мерьте —
У нас в крови один и тот же сплав,
Нас несть числа, попавших в лапы смерти
И выживших, ей когти обломав.
Мы в чащах партизанили по году,
По госпиталям мыкались в бреду,
Вставали вновь и шли в огонь и в воду
По нарвскому расхлёстанному льду.
Я всех пропавших помню поимённо,—
Их имена зарницами вдали
Незнаемые режут небосклоны
На всех концах взбунтованной земли.
Недаром ходят слухи по планете,
Высокие, идут издалека,
Что где-то на деголлевском корвете
Воюют два балтийских моряка.
Я верю: невозможное случится,
Я чарку подниму ещё за то,
Что объявился лейтенант Кульчицкий
В поручиках у маршала Тито.
И день придёт. Пропавшие без вести,
На пир земной сойдясь со всех сторон,
Как равные, осушат чашу мести
На близкой тризне вражьих похорон!
Май 1944
Нарвский плацдарм
59. АНФИСА
Царь-девицей я звал Анфису!
Мне казалось, что ярким днём
Плещет сказка про царь-девицу
Вслед Анфисе цветным крылом.
У подковы на стёртом пороге,
На краю нежилой земли,
С ней меня фронтовые дороги,
Не успев свести, развели.
Я слыхал, что у проруби рваной
Год спустя, у врагов на виду,
Залегла её рота под Нарвой
На речном на расхлёстанном льду.
И тогда, словно вызов и заповедь
Тем, кто в лёд под пулями врос,
Северянка поднялась на запад
Над притихшею цепью в рост.
И на жизнь и на смерть солдаты
За волжанкою встали с земли,
Но на берег, у немцев взятый,
Только память о ней принесли.
Вот что слышал я. Может статься,
Надо мной потускнеет свет
Через десять ли, через двадцать
Долгих дней и коротких лет.
В скучноватом, размеренном мире
С неразменной, как медь, женой
Будет век в коммунальной квартире
Доживать капитан отставной.
Всё спокойнее год от году,
Равнодушней к себе и к другим,
Постареет, смирится. В угоду
Всем безгрешным и прописным.
Сам себя посчитает зазорным!
Но в какой-нибудь тихий день
Встанет он от бешенства чёрным,
Весь заломленный набекрень.
Не с того ли, что, сблизив сроки,
Словно оклик далёкой земли,
Трёх фронтов золотые дороги
Буйным маревом встанут вдали?
И как заповедь и как вызов,
Как узор на старинном клинке,
Староверское имя Анфиса
Вспыхнет, гордое, вдалеке.
Июнь 1944
Под Нарвой