Леонид Николаевич Вышеславский (14 марта 1914, Николаев — 26 декабря 2002, Киев)
Цитируется по: Вышеславский Леонид Николаевич. Избранная лирика. М., “Молодая гвардия”, 1966. 32 с. (”Б-чка избранной лирики)
С. 5 – 16
СЧАСТЬЕ
Я об колено разбивал
тугой кавун на части,
в него впивался
и не знал
о том, что это —
счастье.
Я запах диких груш вдыхал
в непроходимой чаще,—
мальчишка,
я тогда не знал
о том, что это —
счастье.
Не знал я
у истока дней
о том, что счастье —
с нами,
но мелочь каждая родней
становится с годами.
Родней
дыхание земли,
трезвон синиц задорных,
душистый запах конопли
и листьев помидорных,
лесистых тропок тишина,
которой нету глуше,
и сочный сахар кавуна,
и терпкость дикой груши.
ТИШИНА
Сосредоточившись в работе,
леса безмолвия полны,
но всё ж нигде вы не найдёте
в природе мёртвой тишины.
Глубинным, медленным роеньем
полна лесная тишина,
как будто кружатся с гуденьем
бессчётные веретена.
И под сосёнкой хилой, куцей
и под сосною вековой
без перебоев ткутся, ткутся
валы материи живой.
В дупле корявой дикой груши —
спокойный деловитый гуд.
Чем лес безмолвнее и глуше,
тем вековой слышнее труд.
В ТАКИЕ ДНИ
В такие дни, в такие дни,
что предвещают зиму,
и неродное мне сродни,
невидимое — зримо.
Пространство мёдом налито,
блестят плоды тугие.
В такие дни возможно то,
чего нельзя в другие.
В такие дни течёт вода
и под валун лежачий,
волна качает невода,
ласкаясь по-кошачьи.
И вывернула свой испод
природа мне в науку,
и груша самый спелый плод
мне вкладывает в руку.
В такие дни в заречной мгле
среди лугов свежайших
созвездья дальние — в числе
моих друзей ближайших.
ПОЗДНИЕ БАШТАННЫЕ РАССВЕТЫ
Осенью в плоды уходит лето.
И звенят, как вызревший арбуз,
поздние баштанные рассветы,
росные, сладчайшие на вкус…
Росные, звенящие над прахом
летних полдней, высохших до дна.
Изморозь, как выступивший сахар,
искрится на коже кавуна.
К кавуну лисица подползает,
полосатый прогрызает бок,
в мякоть морду острую вонзает,
огненный высасывая сок.
ПЕРЕУЛОК ДОСТОЕВСКОГО
Под низкой балтийскою тучей
лежит переулок Свечной, —
ты сам здесь забьёшься в падучей
от этой дремоты ночной.
Задевшая купол Сената,
разлезлась подкладка небес.
Доносы строчат бесенята,
указами тешится бес.
Коль правда уста отверзает,
счищая налипшую грязь,
язык твой тебя же пронзает,
в предательский нож превратясь.
Бегут одичалые люди
на зыбкий, обманчивый свет,
колдует на тайне и чуде
божественный авторитет.
И вот уже сам Аристотель,
вошедший столетиям в быт,
в грехе уличён, арестован,
на казнь осуждён и забыт.
Проулок, изогнутый тупо, —
покойник в гранитном гробу.
Во мгле водосточные трубы,
как вспухшие вены на лбу.
ВЕЧЕРНИЙ СВЕТ
Н. Ушакову
Осенний день, темнея над долиной,
лучом ласкает женщину; а ей
ещё обмазать надо хату глиной,
дров наколоть и накормить детей,
и за водой пойти дорогой длинной,
сойти к ручью по выступам камней…
Достойно, богатыршею былинной
несёт она поклажу трудных дней.
Она несёт на коромысле воду,
и в такт шагам поскрипывают вёдра,
вечерний свет течёт по веткам ив…
Такой, глядишь, и мирозданье впору!
Она идёт устало в гору, в гору,
на плечи небо звёздное взвалив.
ВЕТКИ
В деревьях — музыки избыток,
певучесть в линиях немых.
Мы ни фальшивых, ни избитых
мелодий не увидим в них.
Не буки скрещивают руки,
не вязы связывают кров —
то над землёю виснут звуки
изгибом веток и стволов.
Не раз их сдержанная сила
меня на крыльях возносила,
без них я мёртвого мертвей.
И в долгий час труда и в роздых
я переполнен весь, как воздух,
беззвучной музыкой ветвей.
КОЛЕСО
Есть крылья, ласты, лопасти и лапы,
а вот колёс в природе не найти,
хоть заново исследуй все этапы
её необозримого пути!
Из всех земных существ пестрополосых –
по воздуху, по суше, по воде
никто, никто не ездит на колёсах
и не гремит колёсами нигде.
Кто ж человеку подсказал такое:
колёсным громом дали огласить
и шар земной, не ведая покоя,
весь — из конца в конец — исколесить?
Смотрю на сад, залитый вешним цветом, —
опять зима весною сметена,
закат, сгорев, смыкается с рассветом,
цветам на смену льются семена,—
за эпилогом катится вступленье,
завихрены земля и небеса.
В круженьи дней, времён и поколений
я слышу вещий грохот колеса.
ДЕВУШКА В ЛОДКЕ
Улыбается, машет рукой и поёт
не деревьям, весною пустившимся вброд,
не земле, не воде, не тому, кого милым
называет и нежит, как речку весна,
а тому лишь, кого принесёт она миру,
лишь тому, кого людям подарит она.
Всё ему — и огонь под изогнутой бровью,
и тугая антоновка девичьих щёк.
Всё ему — даже этот идущий с верховья
переплеск, перезвон, пересвист, перещёлк.
Перемывается ветром над плёсом звезда.
Перекликается с иволгой голос дрозда.
Переплетается небо с водою: весна!
Переливается мир на ладони весла.
СЕВЕР
Рыбак от берега отчалил,
расстался с северной звездой.
Теперь лишь ветер в криках чаек
меж ним и ею —как связной.
Рыбак бесстрашен и отчаян,
но в этот раз простор сквозной
его от счастья отлучает
и жжёт горючею слезой.
Звезда занозой обернулась.
Звезда ушла. Не обернулась…
А в море, у скалистых груд,
в три косяка проходит палтус,
и ровным ветром дышит парус,
округлый, как девичья грудь.
ТРОПА
В горах к орлиному простору
ведёт петлистая тропа.
Она едва заметна взору,
но не тупа и не слепа.
Она не спит в любую пору —
по той тропе топ-топ стопа,
по ней до нас прошла толпа,
в ней — мудрость всех идущих в гору!
Она протоптана ногами
давно прошедших перед нами.
Смотри: над нашей головой
зарубки звёзд сверкнули резко,
мы вышли к ним из перелеска,
как по нарезке винтовой!
РУЧЕЙ
Пещера в скалах. Ниша и колонны.
Гранитной глыбой стиснутая тишь.
Ты сам в теснине этой затаённой
дыхание невольно затаишь.
Ни трав. Ни листьев. Всё окаменело.
Из камня высечена немота.
И даже облака кусками мела
не движутся за выступом хребта.
Но шевельнулось солнце под горою,
едва-едва колебля тишину:
ручей себе ночное русло роет,
ручей, журча, готовится ко сну.
И я на плащ-палатку тут же, рядом
прилёг усталый, глядя на него.
Он на меня смотрел открытым взглядом –
открытое, живое существо.
СОНЕТ ОГОНЬКА, ПРЕВРАЩЁННОГО В ЗВЕЗДУ
Всё ходит, ходит женщина по скверу,
всё курит, курит… И летучий дым
скользит и вьётся локоном седым,—
уже не так ей тягостно и скверно.
Жизнь будто очищается от скверны,
от горьких вёсен, от бесцветных зим…
Дымок летит — и боль уходит с ним,
в нём всё сосредоточено, наверно,
В руке мерцает слабый огонёк,
а женщине седой и невдомёк,
что он горит высоко над бедою,
что проходивший вечером поэт
его вознёс туда, где звёздный свет
и тьма сверкнула новою звездою.
ОСИНА
Вновь стою под лиственною сенью.
Мне постичь её достанет сил?
Сумрак, синькой тронутый осенней,
навсегда осину подсинил.
На кустах свисает паутина:
ветер где-то сник на полпути.
Тишина… И лишь одна осина
шевелит губами в забытьи.
Не листва, что плещет до износу,
не текучий воздух, не трава, —
время тихо-тихо произносит
нам ещё неясные слова.
Льются годы зыбью водяною
по её воздушному плащу…
Не она трепещет предо мною —
я пред ней, волшебной, трепещу.
СОНЕТ ПРОЗРЕНИЯ
Врачу В. Захаржевскому
Лучами света в новой роговице
врождённая прошита темнота,
но исцелённый всё ещё в больнице,
с прозревших глаз повязка не снята.
Уже он зряч. Уже владеет зреньем.
Спасибо чудотворному труду!
Но яблоки глазные не созрели
для созерцанья яблока в саду.
И люди осторожно, постепенно
впускают в душу и цветенья пену
и нагружённый звездью небосклон.
А если мир, которого ни разу
не видел он, ему покажут сразу —
он красотою будет ослеплён!
СОНЕТ ЗАСНЕЖЕННОГО ОКНА
С кривых ветвей свисает снег лохматый,
посёлок спит, земля белым-бела.
Заборы, крыши, памятные даты
метельная запорошила мгла.
Звездой окна бревенчатая хата
передо мной встаёт из-за угла.
Я подхожу к окошку. Здесь когда-то
моя любовь и молодость жила.
Стучу. И вот в мерцании окна —
лицо. Она! Конечно же, она!
Живой портрет в заиндевелой раме.
Вот имя я любимое назвал.
В стекле исчез её лица овал.
— Тебя там кто-то спрашивает, мама!..