Инна Лиснянская (р. 1928)
Цитируется по: День Поэзии 1967, “Советский писатель”, Москва, 1967, 256 стр.
* * *
Декабрь.
Голицынское утро.
Как далеко я от Баку!
Мороз.
И солнечная пудра
Блистает на сухом снегу.
Я далеко, какие годы
От южной юности моей,
От нежно-ветреной природы,
От шумно-ветреных затей.
От мальчика,
Который ловко
Из хризантем лепил снежки,
От глаз, которые узки,
Как у мужающего львёнка.
…Легко мне на морозной тризне.
Наверно,
Тайная есть сласть —
Вторую половину жизни
Вдали от первой проживать.
И помнить только то, что ясно,
Как это утро,
Этот снег,
И в откровении прекрасном
Прекрасно продолжать свой век,
И слышать всё,
Что было немо
(Ведь петь не просто на бегу),
Лепить из снега хризантемы
И оставлять их на снегу…
* * *
Стоит сухая осень,
Ясна, как никогда.
И хочется мне очень,
Чтоб было так всегда.
Ни хлябко и ни хлипко —
Всё светится окрест.
И белочка в Подлипках
Из рук орешек ест.
И хвост струится чудный
По моему плечу.
Присвоить это чудо
Я вовсе не хочу.
А просто мне приятно,
Что белка ест из рук,
Как девочка опрятна,
И что светло вокруг,
И что кружатся листья,
И хочет кто-нибудь
Меня не из корысти —
Как белку — примануть.
* * *
Едва лишь только день померк,
Мой праздничный —
Мой день рабочий,
Как я смотрю уже поверх
Вплотную подошедшей ночи.
Авось и завтрашний рассвет
Мне даст тот самый дух свободы,
Необходимый для работы,
Когда работает поэт.
А ночь мне не дарует слов.
Когда-то по своей природе
Вся уходила на любовь,
Теперь на сны она уходит.
Безгрешно сплю в пустом дому
И вижу всяческие Леты
Минувших лет…
И потому
Надеюсь только на рассветы.
* * *
С. Липкину
Я за целебным ядом слова
В свои пески иду без слов.
Так в Каракумах змееловы
Идут на свой опасный лов.
Потом, от водки не хмелея,
Они впадают в долгий сон,
А рядом бодрствуют змеи
В мешке, и шевелится он.
У змееловов в шрамах руки
И ремеслом отравлен взгляд, –
Какие надо вынесть муки,
Чтоб сделался целебным яд!
Какая страшная работа
Само добро извлечь из зла.
Но не было такого года,
Чтобы на это я не шла.
И не было такой недели
И не было такого дня,
Чтоб ночью змеи не шипели
Под самым боком у меня…
* * *
У тётки моей Антонины
Для смерти всё припасено,—
И беленькое для помину,
И белое полотно,
И туфли на номер побольше,
И кофта пошире чуть-чуть,
Чтоб можно ей было по-божьи
В дубовом гробу отдохнуть.
Всё — есть. Но о смерти нет речи.
Она эту речь не ведёт,
Хлопочет над газовой печью
И платья племянницам шьёт.
Замужней была.
Но бездетна.
И в семьдесят строго-стройна,
В заботах дневных беззаветно
Она только жизни верна.
Ах, скольких растила, крестила!
Приладилась к разным печам…
И тайно о смерти красивой
Печётся она по ночам,—
Чтоб все было чисто и чинно,
Чтоб все подобало лицу…
У тётки моей Антонины
Всё — Как у невесты к венцу.
* * *
Я стала очень некрасивой,
Гвоздик мне больше не дарят.
— Будь умницею, будь счастливой! —
Вот что теперь мне говорят.
Но умницею я не стану.
А вот счастливою была.
И скатерти, словно туманы,
Я убирала со стола.
Мне было жалко древесины,
Прикрытой льном иль полотном.
И пили за меня мужчины,
Как за синицу за окном.
И ждали только моей воли.
Синицы не держать в руке,
Как пены в море, ветра в поле
И зайчика на потолке.
И я нет-нет да опускалась
С небес на чью-нибудь ладонь,
Любила и не опасалась
Заманиваний и погонь.
А после ощущала дико
Свободу в собственном крыле,
И оставляла все гвоздики
На незастеленном столе.