Лев Озеров
Лирика 1931 – 1966
Цитируется по: Лев Озеров. Лирика 1931-1966. Издательство “Художественная литература”, М., 1966
Стр. 131 – 160:
* * *
Не надо бояться молнии,
Надо бояться безмолвия.
Засухи надо бояться.
Не надо бояться острого,
Не надо бояться пёстрого,
Чёрствого надо бояться.
Циника и паяца.
…Падают в воду зигзаги,
Вспышки ярой отваги.
Молниям чем я отвечу?
Рвётся душа им навстречу.
1956
* * *
Зачем нужна земная ось
Установить не удалось.
Любого школьника спроси:
— Земля вокруг своей оси…
Храню в сознанье много лет
Земную ось, которой нет.
Которой нет, хотя она
Немного вбок наклонена.
Учёный, вычислив наклон,
Не только был весьма умён —
Он был догадлив и лукав,
Он лгал, нисколько не солгав.
Увидев то, чего и нет,
Он был действительно поэт.
Скрипи, скрипи, земная ось!
Вертись, Земля, сомненья брось!
1956
* * *
Я не хотел бы умереть весной.
Когда сирень, цветёт неудержимо,
Когда в бездонном небе надо мной
Седые льдинки проплывают мимо.
Не нравится мне летом умирать,
Когда кипит листва, и зреют розы,
И зеленью горит речная гладь,
И мимо щёк, звеня, снуют стрекозы.
Легко ль уйти по осени, когда
Плоды с деревьев тянутся к нам в руки?
Ещё тепло, хотя прошла страда,
И некогда мне думать о разлуке.
Уйти зимой? Что может быть грустней!
Да это было бы и впрямь жестоко:
Родных заставить мерзнуть и друзей,
К тому же до весны так недалёко…
1956
* * *
Сколько вёсен, сколько зим в году…
Я с бюро погоды не в ладу.
Соловьи запели в феврале…
Сразу потеплело на земле.
В феврале — и вьюжно и тепло.
Над землёй так дружно рассвело.
На заре так пламенны леса.
А сугробы — словно паруса.
А коряги — будто корабли.
И заря — в полнеба, в полземли…
Очень потеплело на земле.
Соловьи запели в феврале.
1956
* * *
Неверный, тающий рассвет,
А на поляне
Стоят, как башни давних лет,
Стога в тумане.
Они как пятна полутьмы
И полусвета.
По ним так внятно видим мы:
Уходит лето.
Не острова далёких стран
Влекут вниманье,
Как бы сгустившийся туман —
Стога в тумане.
Стога туманные стоят.
Они без линий.
Их цвет то сизо-лиловат,
То тёмно-синий…
Они вблизи, они вдали
На расстоянье,
Как выросшие из земли —
Стога в тумане.
1957
* * *
По лесной тропинке шла машина,—
Видно, тесно было здесь идти.
Ёлочки затаптывала шина,
Сосенки сбивала по пути.
Те, что были дальше от дороги,
Знать не знали горя и беды.
Я лесной тропой иду в тревоге,
Вижу чьей-то ярости следы.
Не слыхать ни шелеста, ни хруста,
Деревца испуганно молчат.
Тихо. Но такое в сердце чувство,
Будто я во всём и виноват.
1957
* * *
Я столько лет в руках держу пepo!
Я приказал ему творить добро.
Возможно ли его творить пером?
Да будет ли тогда добро добром?
Иное дело — сталь или зерно.
Иное дело — тёс и полотно.
Они —добро, они добру сродни.
Перо! —да это же слова одни.
Да, да — слова. Но если те слова
Возьмёт душа, которая жива,
Душа, которая от этих слов
Поверит в мир, что бесконечно нов,—
Она захочет сотворить добро.
Как много весит лёгкое перо!
1957
В СУМЕРКИ
Зимних сумерек мгновенье.
Снег синеет, тишина.
То ли ветра дуновенье,
То ли дуновенье сна.
День задумчив, неэамечен,
Он вот-вот сойдёт на нет.
То ли наступает вечер,
То ли недалёк рассвет.
Так бывает ранней ранью
Или в предвечерний час.
Что там за далёкой гранью
Чутко ожидает нас?
Взгляд различья не приметит,
Не узнает, что к чему:
То ли день ещё нам светит,
То ли свет глядит во тьму.
1957
ЗИМНЕЕ МОРЕ
У берега припай ледовый, синий.
За синим — пепельная темнота.
Хотя нигде не видно резких линий,
Я мысленно ищу, где та черта,
Что отделяет ветер от бурана,
Прохладу от морозной полутьмы,
Когда нежданно — поздно или рано
Наступит самый первый миг зимы.
И кажется, что вот я у предела,
Где видно: из могучей тишины
Волна бежала — и оледенела,
И стала изваянием волны.
1957
* * *
Всё так ладно устроено в мире,—
Вот мы встретились с вами опять.
Вам по-прежнему двадцать четыре,
Мне по-прежнему двадцать пять.
Я ещё о любви ни слова
Не сказал на исходе дня.
Вы ещё не взглянули сурово
И растерянно на меня.
Всё в предвиденье, всё — в начале.
Я ещё не знаю о том,
Как вы ждать меня обещали,
Как вы ждали меня с трудом.
Как устали вы, ожидая,
Как вы гнали усталость прочь…
Эта ваша прядка седая
Вас понять мне хочет помочь.
Всё так ладно устроено в мире…
Я хотел бы одно лишь знать:
Вам по-прежнему двадцать четыре,
Мне по-прежнему двадцать пять.
1958
* * *
На кафеле холодной печи
Мигает белая свеча.
И, голову вбирая в плечи,
Уэллс глядит на Ильича.
И тени мечутся косые.
И Ленин, глядя в полутьму,
Об ослепительной России,
Прищурясь, говорит ему.
1958
* * *
Мне запомнилась зимняя синяя,
Светло-синяя клинопись инея.
Я хотел прочитать письмена,
Озарённые светом восхода,
Но, в безмолвие погружена,
Мне письмён не открыла природа.
То ли в снежном бору терема,
То ли парусный флот на реке,
То ли песню запела зима
На студёном своём языке.
Я не смог прочитать письмена
На ветвях обнажённого сада,
И тогда сквозь туман полусна
Я подумал: какая досада!
Но впечаталась в душу мне синяя,
Светло-синяя клинопись инея.
1958
* * *
Море выше моих похвал.
Кто-то синь его перепахал,
Кто-то поднял его на дыбы,
То ли дальней пальбы перекат
Так упрямо бьёт в берега.
То ли стадо на водопой
Поспешает морскою тропой,—
Я не знаю. Да что гадать!
Беспокойна морская гладь.
Неизменно в море одно —
Переменчивое оно,
И закон его — непокой.
Да и сам ли я не такой?!
Разве я смотрю на прибой?
Разговариваю с собой.
1958
* * *
Море вздыбилось, взбугрилось.
Разъярилось — и пошло
С восьмибалльным пылом, с силой
Бить зелёное стекло.
Гул и гром десятибалльный.
Взвихренная глубина.
Море встало вертикально
И упало как стена.
Разлилось, и распласталось,
И притихло, и опять —
Где там старость, где усталость! —
Сызнова взялось играть.
Глыбы ветра, глыбы грома,
Песни вольницы морской.
Здесь я вечен, здесь я дома,
Здесь душевный мой покой.
1958
* * *
По брёвнышку переходил я реку,
Вода смеялась чисто и светло.
За годом год, подобно человеку,
Тянулось к небу дерево, росло,
Листвою шелестело, птицей пело,
И вот, состарясь, рухнуло оно.
Корявое его сухое тело
Два берега соединило смело
И зажило с водою заодно.
1958
* * *
В лесных полутёмных проёмах —
Удушливый запах черёмух.
Шипящая вешняя брага
Так густо идёт из оврага,
Что сердце хмелеет, пылая…
Как пахнет коряга сырая
Медвяным, настоянным, винным,
Заброшенным с лета овином!
Я брёл к тебе лесом весенним,
Считая удачей, везеньем,
Что путь к тебе устлан лесною
Такою пахучей весною.
1958
РОСТОК
Сухие ветки, злые скрипы,
Надтреснутый ствол.
От старой наклонённой липы
Росток пошёл.
Он зелен зеленцой весёлой,
Он озорник,
Не выскочкой, а новосёлом
Он здесь возник.
В его характере упорство
И правота.
Всё для него на свете просто
Тепло, вода.
Росток живёт, всецело занят
Вот этим днём.
О будущем он и не знает,
Он просто в нём.
1958
* * *
Хочу не фразою трескучею,
Припрятанною про запас,
Предвидеть жизнь намного лучшую.
Чем та, которой жив сейчас.
Не взятой загодя пословицей
И не страницами анкет —
Хочу душою подготовиться
К событиям идущих лет,
Чтобы войти по праву равного
В неотдалённые года,
Войти, как входит в утро раннее
Не канувшая в ночь звезда.
1958
* * *
Спросили о любви у старика.
Пока он думал, вспоминал пока,
В отчаянье махнули мы рукой.
«А ты-то знаешь, что это такое?»
У юноши спросили всё о том.
И он со злостью выпалил: «Понятно!»
«Предчувствую…» — он выдавил невнятно
И пот блеснул на лбу его крутом.
Какой мудрец! Всё объяснил нам ты
В пылу красноречивого молчанья:
У предвкушенья больше правоты,
Чем у далёкого воспоминанья.
1958
* * *
Я брёл по улице в мечтах
О сём, о том.
Я говорил себе: вот — свет,
А это—тень,
Дом, не наполненный людьми,
Ещё не дом,
День, не заполнённый трудом,
Ещё не день.
1958
ЗАЗИМКИ
Над первою порошею,
Не тронутою лыжами,
Берёзовою рощею
Стоят дымки над крышами.
Стоят дымки берёзами,
Упёрлись в небо низкое.
Зима грозит морозами,
Внизу, в оврагах, рыская.
Седою мглой залитое,
Ледком хрустящим скованное,
Такое домовитое
Предзимье подмосковное.
Ходить-бродить мне хочется
Не по садам и скверам,—
Средь этой белой рощицы
Дымков под небом серым.
1958
О ПЕРВОЙ ЛЮБВИ
Она пришла — неведомая сила.
Я раньше видел мир,
Себя я видел в нём.
Всё это — зачеркнула, упразднила
И полоснула по сердцу огнём.
На свете не найти сильней напитка:
Гляжу — она идёт, как снег, слепя…
Мне первая любовь как первая попытка
Отказа от себя, забвения себя.
1958
СОСЕД
Кричал ребёнок за стеной.
Он измывался надо мной.
Работал я под этот крик.
Отчаивался, но привык…
Теперь за стенкой крика нет:
Переселился мой сосед.
И вот сегодня в тишине
Чего-то не хватает мне.
Крикун уехал в новый дом,
Но как скучаю я по нём!
Как будто он не капли слёз —
Из жизни соль её унёс.
1958
ЯНТАРЬ
1
Есть в янтаре такая сила.
Такое терпкое тепло…
В нём время ссохлось, уплотнилось
И каплей солнца отошло.
Наверно, у пословиц тоже
Такой же непреложный путь:
Они тем чище и моложе,
Чем старше и светлей их суть.
И знают воды, горы, долы,
В чём превращений смысл и соль:
Янтарь — спрессованные смолы.
Строка — спрессованная боль.
1958
2
Янтарь, на берег морем брошенный.
Какая тишь! Ушёл прибой…
Замысловатые горошины
Всё утро ищем мы с тобой.
И вот кусок большой, оранжевый.
Видать, вожак янтарных стай.
Теперь его облагораживай —
Умельцу шлифовать отдай!
Он тут же, напрягая зрение,
Поймёт бруска, язык немой,
И смысл его, и назначение
Природе объяснит самой.
1959
* * *
Балерин плывёт лебяжья стая,
Шумно распахнулись веера.
Свет и ветер, музыка блистает.
Музыка нова, хоть и стара.
Облаком в едва заметной дрожи,
Дымкою, слетающей с высот,
В зеркалах неуследимо множась,
Лебедь белая легко плывёт.
В сапожищах топали мы в части,
Мёрзлый прикипал к рукам металл.
Так откуда же оно, пристрастье
К лебедям, плывущим в этот зал?
К вихревым затеям полонеза,
К тающим мазуркам в поздний час?
Сколько в спелом яблоке железа,
Столько же его в сердцах у нас.
1959
* * *
Какая слышимость в июле!
Шмели проносятся, как пули,
Светло-лиловый колокольчик
Как колокол в ночи клокочет,
И крылья бабочки летящей —
Как дуновенье ветра в чаще…
Какая слышимость в июле!
Ребята нехотя уснули
И так раскинулись в дремоте,
Как будто бы они в полёте.
Уснули дети. Но сквозь дрёму
Их сны скитаются по дому,
Их кеды на Памир шагнули.
Какая слышимость в июле!
1959
* * *
Всё чаще требует душа
Вниманья, дружбы, озарений.
И пьёт в раздумье, не спеша,
Вино голубизны весенней.
Всё меньше остаётся дней,
Всё беспощадней откровенье.
Потребность в нём ещё сильней,
Чем в ласке или одобренье.
Оно оружье против лжи,
Оно оружье против фальши.
Всё до конца, душа, скажи
И, всё поведав, следуй дальше.
Стремясь в полёт, мужай в борьбе
И не сходи с земного круга,
Ища в напарники себе
Не собутыльника, а друга.
Жизнь, видно, тем и хороша,
Что в бестолковости весенней
Всё чаще требует душа,
Как в молодости,— откровений.
1959
СЦЕНА ИЗ РЫЦАРСКИХ ВРЕМЁН
По узкой улочке проходит гранд
В широкополой шляпе. Видно, франт.
И модный бант, и плащ — что скажет свет? —
С продуманной небрежностью надет.
Сквозь узкое оконце мастерской
Я вижу, как он мне махнул рукой,
С поспешностью господской глянул он:
Мол, ты у нас в Испании рождён,
Но нам не ровня, нам не по пути.
Мол, кудри, как положено, крути,
Молитвы, как заведено, тверди,
Колёсики и винтики верти
И говори, который — точно! — час,
А время поработает на нас…
Из мастерской я вижу, как черна
Испанца уходящего спина.
Свернул он в переулок, щёгольски
Зацокали по камню каблуки…
Перед глазами у меня весь день
Колёсики и винтики: тень-тень,
И стрелок фатоватые усы,
И циферблаты, и часы, часы,
И рядом со станком моя постель,
И узкой улочки кривая щель…
Я не испанец, но я здесь рождён.
Сервантес — мой, а с ним и Кальдерон,
И серенада — песнь моей любви,
И романсеро — звон моей крови.
Испания,- возьми, не прекословь,
Мою неистребимую любовь.
Мне не нужны ни слава, ни права,—
Была бы ты, Испания, жива.
1959