» Лев Озеров. Стихотворения | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.
автор: admin дата: 10th June, 2009 раздел: Советская поэзия, Стихотворения

Лев Озеров (1914 – 1996)

Цитируется по: Лев Озеров. Стихотворения. Издательство “Художественная литература”, Москва, 1978, 333 с.

С. 61 – 100

* * *

Дверь залепечет свирелью,
Как в детстве, бывало, — легко
Предательски пахнет сиренью,
Хотя до неё далеко.

В тучах — лунные щели,
Ночь проникает в дом.
Листьев невнятный шелест
Нетрудно спутать с дождём.

Такая на свете ясность…
Порою кажется, будто
Каждый звук — гласный,
Каждый ветер — попутный.

В такую минуту — не скрою —
Кажется жизнь голубою.
Самый скромный из скромных
Нынче доволен собою.

Хочешь музыки — вот она.
Хочешь света — вот он.
Всё тебе в жизни отдано,
Ты всему в жизни отдан.

Почему бы не пахнуть сирени
Там, где забыт её след?
Почему бы не петь свирели
Там, где её нет!

1950

В КЛУБЕ с. ТАРАСОВА
(1944 г.)

Сегодня в сельском клубе
    танцы под гармонь.
Стоят вдоль стен девчата,
    а музыка — огонь.

А музыка зовёт их —
    иди, пляши, кружись!
Ну, как она, девчата,
    молодая жизнь?

Вступают в танец девушки
    деловито, зло.
Молчат и не глядят на тех,
    кому повезло.

Двум из тридцати восьми
    сегодня везёт.
Двух из тридцати восьми
    кавалер ведёт.

Когда б за гармониста
    сыграл бы кто другой,
Ещё одной вздохнулось бы
    от радости такой.

Имеются два кавалера
    на целый клуб.
У первого из под кепки —
    дымный чуб.

Ещё безус, но уважать
    себя — ого! — велит.
Пиджак с отцовского плеча
    ему ещё велик.

А у второго седина,
    степенный, тихий нрав,
В карман тужурки он воткнул
    пустой рукав.

Торчат кофейные усы,
    как два крыла.
Танцует в клубе под гармонь
    молодёжь села.

Танцует так, что кажется —
    плывёт над полом пар.
Не глядя друг на друга,
    танцуют двадцать пар.

Шумно пляшут девушки,
    гремят на всё село.
Им дела нет, что двум из них
    сегодня повезло.

1950

* * *

Раздумьем заштрихованные дали,
Печали наплывающий туман,
Берёзовую рощу увидали —
И сразу называем: Левитан!

Увидели деревню в день осенний,
Над красным клёном бледную луну —
И, вглядываясь зорко в тишину,
Мы повторяем про себя: Есенин!

Сиреневые складки Арарата,
Клубится зной и зреет виноград,
И вечер и закат как сок граната.
«Сарьян!» — с улыбкой люди говорят.

Природа тем ничуть не смущена,
Глядит, с невозмутимостью приемля.
Как мы свои даруем имена
Её лесам, и пажитям, и землям.

1950

* * *

Среди желаний славы и покоя,
Здоровья и достатка — есть одно,
Простое, необъятное такое
И с каждым днём моим сопряжено.

Оно куда сильней желанья славы,
Ведь нет его — и славы тоже нет.
Что без него покой?! Одни забавы.
И то на зорьке беспечальных лет.

Желать здоровья? Доброе желанье.
Достатка? Что же, нет позора в том.
Но их назвав, не цель существованья
А только средство к жизни назовём.

Среди страстей, что больше всех в почёте,
Среди желаний, сильных с давних дней,
Оно — желанье быть всегда в работе —
Равно любви, а может, и сильней.

1951

ПЕРВОПУТОК

Укутан в сугробы далёкий посёлок.
Куда ни посмотришь — бело.
Тропинка обычно петляет меж ёлок,
Её не видать — замело.

И первым рабочий выходит в дорогу,
За лесом встречая рассвет,
И ставит уверенно школьница ногу
В его голубеющий след.

Выходят хозяйки в рассвет ещё робкий
И видят, что можно пройти.
Следы постепенно становятся тропкой
Идущим не сбиться с пути.

Не тропка змеится — дорога большая,
Как зов издалека: «Иди!»
Как связь между теми, кто нынче шагает
И теми, кто шёл впереди.

1952

НАДПИСЬ НА КНИГЕ

Лирика. Три звёздочки. Это не коньяк.
Это я буланого тороплю коня.

Это я желанную радость тороплю:
— Приходи, побудь со мной, я тебя люблю!

Помни, помни, помни, — обращаюсь к ней.
С нею нелегко мне, без неё трудней…

Лирика — это когда — живи, дыши!
Когда душа открыта для другой души.

Это звёзды колются, воздух звенит,
Это колокольцы льются в зенит.

Это винограда тугая гроздь,
Это я хозяин,
А ты мой гость.

Накормлю, напою, песню спою.
Заходи, пожалуйста, в книгу мою!

1946—1952

* * *

Ты стала воздухом моим,
Моим теплом.
А если в лодке я плыву
Моим веслом,
А если в синеву лечу —
Моим крылом.
А если жаждою томим —
Глотком моим.

1952

РЯДОМ МОРЕ

В соседстве с морем я не одинок.
Оно седое, неоглядно маревое,
Оно готовит исподволь бросок
И шлёпается пеной на песок,
Послушный берег не спеша обшаривая.

Холодный блеск уходит в полутьму,
Из полутьмы валы приходят русые.
Хочу понять я море — не пойму,
Свою тревогу отдаю ему,
А у него спокойствие беру себе.

Спокойствие? О нет, всего верней,
Среди житейских волн с их шумной пеною.
В сумятице, в хитросплетенье дней
Сегодня в жизни мне всего нужней
Терпение, его долготерпение.

1953

* * *

У старика гипертония,
А у старухи диабет.
Супруги встретились впервые
Тому назад полсотни лет.

На подоконник клал записки
Студентик — не было скромней,
И все соседние модистки
Завидовали молча ей.

Он рано отпустил бородку,
Пенсне держалось на шнурке.
Влюблённые садились в лодку
И долго плыли по реке.

И жизнь прошла, как лодка эта
Под беспокойный шорох вод,
В мельканье тени, в блесках света —
За годом год, за годом год.

Шесть дней труда и день досуга.
Вдвоём — всегда, до гроба, впредь.
Им, видно, потерять друг друга
Ещё страшней, чем умереть.

И мне мила их нераздельность —
Она возникла так давно!
И эта цепкость, эта цельность
Двоих, живущих, как одно.

1954

РАЗГОВАРИВАЮ С МОРЕМ

Море в слова не укладывается,
Море за ними угадывается.
То полногласно, как истина,
Смотрит в глаза, не моргая.
То ускользает таинственно
Гулкая толща морская.
Что ни минута — всё новое,
Что ни мгновенье — иное.
То неприметно-лиловое,
То искромётно-стальное.
Сколько здесь беглого света?
Сколько безбрежного шума!
С морем беседовать — это
Думать, и думать, и думать.
И понимать всё яснее
Жизни громадину — море,
Знать, что ты накрепко с нею
В помыслах, в радости, в горе.

1954

* * *

Этот дождь зарядил надолго.
Вся в булавках сизая Волга,
Вся утыкана ими зло.
Вам с гуляньем не повезло.
Ну, а мне-то погодка эта
Лучше праздника, краше лета.
Я работаю, — значит, живу.
Пусть не вижу я синеву,
Пусть сурова сегодня Волга.
Этот дождь зарядил надолго,
На его линейках косых
Запишу я вам этот стих.

1955

СЕНТЯБРЬ

Повсюду пахнет яблоком лежалым,
Сентябрь задумчив:
Скоро в дальний путь,
И выглядит он августом усталым,
Что захотел от зноя отдохнуть.

Он не похож на осень. Нет, скорее
В нём лето сноп лучей своих зажгло.
И это небо светит, да не греет. Не греет?
Отчего ж душе тепло?!

1955

ОТЦУ

Ты растил меня,
Ты учил меня,
Для меня так много хорошего
Сделал ты,
Что я не могу теперь
Подыскать имени
Для твоей доброты.

Это душевная сила
Или душевная смелость —
Жить, себя не щадя,
Жить, свой день торопя.

Я вырос и на ноги стал,
И мне бы хотелось
Тебе доказать мою верность,
Но нету тебя…

1955

* * *

Я не хотел бы умереть весной,
Когда сирень цветёт неудержимо,
Когда в бездонном небе надо мной
Седые льдинки проплывают мимо.

Не нравится мне летом умирать,
Когда кипит листва, и рдеют розы,
И зеленью горит речная гладь,
И мимо щёк, звеня, снуют стрекозы.

Легко ль уйти по осени, когда
Плоды с деревьев тянутся к нам в руки?
Ещё тепло, хотя прошла страда,
И некогда мне думать о разлуке.

Уйти зимой? Что может быть грустней?
Да это было бы и впрямь жестоко:
Родных заставить мёрзнуть и друзей,
К тому же до весны так недалёко…

1956

БЕРЁЗЫ В СУМЕРКАХ

Берёзы в сумерках синели.
Они так яростно светлы,
Так в полумраке пламенели
Их невесомые стволы.

Они, казалось, не вздымались
С земли, как близлежащий лес,
Они спокойно опускались,
Как соколы, с седых небес.

Они сквозь зелень голубели,
К себе приковывая взор,
Но, кажется, не мы глядели
На их мерцающий собор, –

Они белками голубыми
Так широко раскрытых глаз
В плывущем сумеречном дыме
Смотрели пристально на нас.

1956

* * *

Поэзия — горячий цех,
В котором есть огонь для тех,
Кто ночью и при свете дня
Прожить не может без огня.
Пусть слабодушные уйдут,
Их обиталище не тут.
Пускай покинет нас делец:
Огонь — не золотой телец.
За слабодушным и дельцом
Ленивец пусть уйдёт с глупцом.
Здесь ненадёжен их успех:
Поэзия — горячий цех.

1956

* * *

Мартовские тени на снегу…
Просто наглядеться не могу.

В рыхлые снега, в сиянье дня,
Голубая врезана лыжня.

Я догадкой проскользну по ней
К мартовскому солнцу юных дней,

К мартовской теплыни давних лет,
Лет, которых затерялся след.

Вот и оторваться не могу
От теней, дрожащих на снегу.

1956

* * *

Как мне на белом свете жить?
Хочу я всех людей сдружить,
Чтоб каждый, кто сейчас живёт,
Не цифрой — сердцем брался в счёт.
Чтоб даже с двух концов земли
Друг друга две души нашли,
Чтоб слышался из тишины
Душевной радиоволны
Далёкий гул, знакомый звон,
Чтоб шла любовь со всех сторон…
Я знаю, как на свете жить:
Мне надо всех людей сдружить.

1956

* * *

Неверный, тающий рассвет,
А на поляне
Стоят, как башни давних лет,
Стога в тумане.

Они как пятна полутьмы
И полусвета.
По ним так внятно видим мы:
Уходит лето.

Не острова далёких стран
Влекут вниманье.
Как бы сгустившийся туман —
Стога в тумане.

Стога туманные стоят.
Они без линий.
Их цвет то сизо-лиловат,
То тёмно-синий…

Они вблизи, они вдали
На расстоянье,
Как выросшие из земли —
Стога в тумане.

1957

* * *

Я брёл по улице в мечтах
О сём, о том.
Я говорил себе: вот—свет,
А это — тень,
Дом, не наполненный людьми,
Ещё не дом,
День, не заполненный трудом,
Ещё не день.

1958

* * *

На кафеле холодной печи
Мигает белая свеча.
И, голову вбирая в плечи,
Уэллс глядит на Ильича.
И тени мечутся косые.
И Ленин, глядя в полутьму,
Об ослепительной России,
Прищурясь, говорит ему.

1958

* * *

Есть в янтаре такая сила,
Такое терпкое тепло…
В нём время ссохлось, уплотнилось
И каплей солнца отошло.

Наверно, у пословиц тоже
Такой же непреложный путь:
Они тем чище и моложе,
Чем старше и светлей их суть.

И знают воды, горы, долы,
В чём превращений смысл и соль:
Янтарь — спрессованные смолы,
Строка — спрессованная боль.

1958

* * *

Мне запомнилась зимняя синяя,
Светло-синяя клинопись инея.

Я хотел прочитать письмена,
Озарённые светом восхода.
Но, в безмолвие погружена.
Мне письмён не открыла природа.

То ли в снежном бору терема.
То ли парусный флот на реке,
То ли песню запела зима
На студёном своём языке.

Я не смог прочитать письмена
На ветвях обнажённого сада,
И тогда сквозь туман полусна
Я подумал: какая досада!

Но впечаталась в душу мне синяя,
Светло-синяя клинопись инея.

1958

* * *

Могу я поклясться трикраты:
Доходчивей слов говорят
Гранитом хранимые даты,
Что смертью поставлены в ряд.

Мне, жителю русской равнины,
Всё скажут яснее речей
Волжанок бурлацкие спины,
Высокие лбы псковичей.

Всё скажут о бедах и муке
Полней, чем газет голоса,
Рязанок разумные руки,
Орловцев седые глаза.

Забудешь, как женщина плачет
И держит косынку у рта, —
Не будет в работе удачи
И совесть не будет чиста.

1958

О ПЕРВОЙ ЛЮБВИ

Она пришла — неведомая сила.
Я раньше видел мир,
Себя я видел в нём.
Всё это — зачеркнула, упразднила
И полоснула по сердцу огнём.

На свете не найти сильней напитка:
Гляжу — она идёт, как снег, слепя…
Мне первая любовь — как первая попытка
Отказа от себя, забвения себя.

1958

* * *

Море выше моих похвал.
Кто-то синь его перепахал,
Кто-то поднял его на дыбы.
То ли слышен звук молотьбы,
То ли дальней пальбы перекат
Так упрямо бьёт в берега,
То ли стадо на водопой
Поспешает морскою тропой, —
Я не знаю. Да что гадать!
Беспокойна морская гладь.
Неизменно в море одно —
Переменчивое оно,
И закон его — непокой.
Да и сам ли я не такой?!

Разве я смотрю на прибой?
Разговариваю с собой.

1958

* * *

Море вздыбилось, взбугрилось,
Разъярилось — и пошло
С восьмибалльным пылом, с силой
Бить зелёное стекло.

Гул и гром десятибалльный.
Взвихренная глубина.
Море встало вертикально
И упало, как стена.

Разлилось, и распласталось,
И притихло, и опять —
Где там старость, где усталость! —-
Сызнова взялось играть.

Глыбы ветра, глыбы грома,
Песни вольницы морской.
Здесь я вечен, здесь я дома,
Здесь душевный мой покой.

1958

* * *

Вишнёвый сад белеет в темноте.
Вишнёвый сад. А времена не те.
Вишневый сад. Забыли человека.
Стучит топор. Прошло всего полвека,
А век не тот. В надзвёздной высоте
Летит земной детёныш по орбите.
Следите, как летит он! И — не спите!
Вишнёвый сад белеет в темноте.

1959

СЦЕНА ИЗ РЫЦАРСКИХ ВРЕМЕН

По узкой улочке проходит гранд
В широкополой шляпе. Видно, франт.
И модный бант, и плащ —
что скажет свет?
С продуманной небрежностью надет.
Сквозь узкое оконце мастерской
Я вижу, как он мне махнул рукой,
С поспешностью господской глянул он:
Мол, ты у нас в Испании рождён,
Но нам не ровня, нам не по пути.
Что ж, над тобою властен наш закон:
Молитвы, как заведено, тверди,
Колёсики и винтики верти
И говори, который — точно! — час,
А время поработает на нас…
Из мастерской я вижу, как черна
Испанца уходящего спина.
Свернул он в переулок, щегольски
Зацокали по камню каблуки. ..
Перед глазами у меня весь день
Колёсики и винтики: тень-тень,
И стрелок фатоватые усы,
И циферблаты, и часы, часы,
И рядом со станком моя постель,
И узкой улочки кривая щель…
Я не испанец, но я здесь рождён.
Сервантес — мой, а с ним и Кальдерон,
И серенада — песнь моей любви,
И романсеро — звон моей крови.
Испания, возьми, не прекословь,
Мою неистребимую любовь.
Мне не нужны ни слава, ни права, —
Была бы ты, Испания, жива.

195S

ДАЛЕКАЯ СЛЫШИМОСТЬ

Какая слышимость в июле!
Шмели проносятся, как пули,
Вблизи лиловый колокольчик,
Как колокол, в ночи клокочет,
И крылья бабочки летящей —
Как дуновенье ветра в чаще…

Какая слышимость в июле!
Ребята нехотя уснули
И так раскинулись в дремоте,
Как будто бы они в полёте.
Уснули дети. Но сквозь дрёму
Их сны скитаются по дому,
Их кеды на Памир шагнули.
Какая слышимость в июле!

1959

* * *

Под навесом листвы —
Стол, сижу у стола.
Тень моей головы
На страницу легла.

Я качну головой —
И качается тень.
Упоён синевой.
Продолжается день.

Я гляжу в синеву
И в расчёт не беру
Ни — зачем я живу,
Ни — когда я умру.

Просто: куст бузины,
И трава, и сосна.
Просто: миг тишины,
И покоя, и сна.

1959

Метки: ,

Оставить комментарий

Spam Blocking by WP-SpamShield