» Лев Озеров. Стихотворения | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.
автор: admin дата: 8th June, 2009 раздел: Советская поэзия, Стихотворения

Лев Озеров (1914 – 1996)

Цитируется по: Лев Озеров. Стихотворения. Издательство “Художественная литература”, Москва, 1978, 333 с.

С. 17 – 60

* * *

Я видел степь. Бежали кони.
Она подрагивала чуть
И элеватора свечу
Держала на своей ладони.

И зелень в синеву лилась,
И синь легла на всё земное,
И устанавливалась связь
Меж степью, высотой и мною.

Та связь была, как жизнь, прочна.
И только туча дымной пыли,
Которую копыта взбили,
Была от нас отделена.

1932

* * *

Когда в последних числах мая
Днепр покидает острова,
Со щебетом, ещё слепая,
Вылупливается листва,

Когда картавая грачиха
Раскачивает провода,
Проходит дождь, свежо и тихо,
С Тарасовской бежит вода,

Когда всё движется, всё живо,
И синева — бескрайний звон, —
Тогда — в час вешнего разлива,
Мне люб и тон, и полутон,

И по ветру летящий волос,
И эти гулкие мосты,
И шёпоток, и громкий голос,
И вся вселенная, и ты.

1932

* * *

Я на то и рождён, чтоб взрывать
                                             ноздреватые скалы.
Посылать на Чукотку бочонки медовые дынь.
Дело в том, что меня в городские сады
                                             не пускали, —
Потому-то я пью, выпиваю глазами озёрную синь.

Для меня три столетья садовой скамьи не хватало,
И меня не видала дубов узловатых толпа,
Осуждённого чахнуть в горбатых
                                             и пыльных кварталах,
Где тряпьё и чужая яичная скорлупа.

Есть такие минуты, когда совершенно излишни
Все слова, все запасы богатого языка.
Добрый день, соловей! Добрый день,
                                             почти чёрные вишни!
Здравствуй, запах глубокий гвоздики и табака!

* * *

И если буду слепнуть я от газа,
И упадёт на мир сплошная тень, —
Последним взглядом слепнущего глаза
Хотел бы я запомнить этот день,
И этот Днепр, и землю в час рассвета,
И ту, которой жизнь моя полна.
Я должен знать: не с кем она, не это,
Но как живёт, здорова ли она.

1935

* * *

Попрощался с девушкой
И иду домой.

Если сила в радости —
Я сильнее всех.
Если бедность в робости –
Я богаче всех.

Я иду — и улицы
Тянутся ко мне.
Я иду — булыжники
Норовят взлететь.
Я иду — и тополи
Пляшут налегке.

Я иду по площади –
Плавится асфальт
И тугими струями
Убегает в Днепр.
Каждый шаг мой в полночи –
Колокольный гул.
Вот достану облако –
Как рукой подать.
Почему весь город – мой,
Вся земля – моя?

Попрощался с девушкой –
И иду домой.

1935

* * *

Старик тунгус, приехавший на съезд,
Задет лучами праздничного света.
Он тёплый бублик на морозе ест
И ходит не спеша вокруг поэта,
Который шляпу комкает в руке.
Старик глядит на памятник высокий
И на родном тунгусском языке
Тихонько шепчет пушкинские строки.

1936

ОРГАННЫЙ КОНЦЕРТ

Играл застенчивый старик,
Приземистый, крепкоголовый.
Я понял: искренность — не крик,
Поэзия — не только слово.

Я слушаю: в моей груди
Шумят и клонятся колосья,
Бормочут сосны и гудит
Земли орган многоголосый.

И, как земля, ревёт орган,
Как будто с Бахом мы шагнули
Вдвоём с вулкана на вулкан
И заблудились в этом гуле.

Дрожит игольчатый собор,
Поют лужайки и поляны,
И прорезает стройный хор
Ребёнка голосок стеклянный.

И в гулкий купол голубой
Плывёт органа вздох огромный.
Вот он позвал нас за собой,
И мы бежим из наших комнат.

Земных глубин глубокий стон,
И гул разбуженных столетий,
И ровный свет со всех сторон,
И мысль чиста при этом свете.

Здесь всё — природы страшный рёв
И катаные ядра грома.
Здесь всё — ни выкриков, ни слов,
Ни одиночества, ни дома.

Здесь Бах царит, здесь топчет он
Страстишек человечьих мелочь,
Он раздвигает небосклон
И в будущее смотрит смело.

О, если б мне такой размах,
Такая дерзостная сила,
Чтобы рождённая в стихах,
Она в сердца переходила,

Чтоб люди услыхали в них
Не только силу песнопений,
Но голос будущих, живых,
Ещё не живших поколений!

1937

В ГРОЗУ

Перед дождём затрепетали листья,
Мелькала то изнанка, то ребро,
И в речке зазвенело серебро.
На ветке каркнула ворона голосисто,
Роняя чёрное перо.

Вдали в тумане лиловеет лес,
И где-то едет, грохоча, телега,
И капля первая – тяжёлая на вес –
Упала, пыльным шариком забегав.
Насторожился лес, на всё готовый,
Угрюмый сумрачный –
В нём смолкнул птичий гам.
Дрожь пробежала по его верхам.
Глухонемой, он жаждал слышать слово
Тяжёлых, над землёй плывущих облаков.
Он ждал. Он был суров.

Потом запахли сыростью грибы,
И старческими пальцами дубы
За землю ухватились с перепуга.
Внезапно потемнела зелень луга,
И молнии стремительный излом
Вдруг показал нам самый дальний дом.
И гром с высокой лестницы ядром
Стал скатываться.
Женщина с ведром
Бежит, бежит по лужам в платье белом,
Подставила ведро под водосток,
И хлынул по ведру железный стук,
И, наполняясь медленно, запело
Ведро.
И ливня зыбкая стена
С тяжёлым звоном рушилась.
Она
Перемещалась влево, вправо, влево,
Меняя направленья и напевы.
Лило, лило.
И вот по небу тучи
Плывут, уже не задевая сучьев.
Светло, и только дождика иголочки слегка
Тревожат в озере вторые облака.

Одни ещё гремели водостоки,
Потом и те замолкли.
Всё молчало.
И просияло небо на востоке, —
Природа начинала жить сначала.

И полукруг, цветистый и летучий,
Упёрся в шпиль далёкой каланчи,
И, выглянув из-за последней тучи,
К земле, подрагивая, тянутся лучи,

И птицы пьют пространство голубое,
И в высоту стремятся тополя,
И, тяжело дыша, как после боя,
Дымится мокрая земля.

1937

* * *

Прошла гроза. Дымился лес,
Густой, просмоленный и едкий,
И дым, приподымая ветки,
Как бы тянул их до небес.

И вот под мглистой синевою
Литых стволов звенела медь.
Теперь-то скрытым за листвою
Промокшим птицам и греметь…

И на внезапном коромысле
Гора и тополя повисли,
И вверх взлетели взгляд и мысль,
И листья к небу прикасались.
И для того гроза, казалось,
Чтоб вся земля тянулась ввысь.

1937

* * *

Ветром относит осину
В тусклую синеву.
Трепетный верх опрокинут
В береговую траву.

Листья со светлой изнанкой
Ветви свои теребят.
Дерево на полустанке,
Я не забуду тебя.

С ветром летящее в вечер,
Гнущееся в дугу,
Что-то в тебе человечье,
Дерево на лугу.

Как бы тебя ни ломало
Ветром или дождём,
Всё тебе будто мало,
Всё тебе нипочём.

1938

СЕВЕРНАЯ ГРАВЮРА

Ветвистый лось стоял на косогоре,
Прислушиваясь к шелестам лесным.
Тропа в кустах вилась, как узкий дым,
И тучи шли,
И ветер, с ними споря,
Деревья пригибал к земле.
И лось
Стоял внимательный, поглядывая вкось.
Он весь напрягся:
Леса шелестенье
Дразнило зверя чуткое терпенье.
Но он стоял.
И спорили с кустом
Его рога.
И в воздухе пустом
Раздался гром,
Пространством повторённый.
Залепетали листьями кусты,
И на мгновенье вековые кроны
Явились, просияв, из темноты.
А лось стоял,
Раскинув гордо ноги.
Он видел молний горные дороги.
Он ждал, он видел небо над собой.
И всматривался —
Будто он впервые
Глядел на мир,
И забирал губой
С тяжёлых листьев капли дождевые.
Мне часто вспоминался этот лось.
Внимательный, стоял он на дороге.
В нём так могуче и законченно сплелось
Спокойствие с готовностью к тревоге.

1938

* * *

Рояль распахнут, и нутро блещет серебром,
Гул проходит, гром проходит,
Первый майский гром.

Десять пальцев в клавиши влеплены с размаха.
Рыжий Гилельс-одессит
Нам играет Баха.

Сочинитель — добрый малый — топчет зелень луга,
Рвёт цветы и, между делом, сочиняет фугу.

Дует в скважины пустые дудочки бузинной,
Небеса над ним сияют, бесконечно сини.

Он домой плетётся добрый и хмельной слегка.
— Марта, дай мне кружку мёда, кружку молока!

Пьёт из кружки,
А свободной правою рукой
Взял аккорд, остановился…
Взял аккорд другой.

Гул проходит, гром проходит,
Первый майский гром.
Прядь волос неугасимых свесилась над лбом.

Три аккорда. Крепко сбитый, человек стоит.
Там, где мы молчать не можем, — музыка молчит.

1938

САМАРКАНДСКИЙ ТОПОЛЬ

Я видел пожар азиатской луны,
Катящийся диск одичалый.
Я был в окруженье такой тишины,
Что ночь мне казалась началом
Какой-то планеты. Я помню свою
Растерянность в полночи этой.
А тополь стоял у земли на краю,
Как будто царил над планетой.

Мне киевский тополь казался всегда
Среди тополей Гулливером,
А этот вершиной уходит туда,
Где синее кажется серым,
А серое — чёрным и где наугад
Светила блуждают по ночи.
А листья его — не сказал бы, шумят,
А, как жестяные, грохочут.

1940

* * *

На берегу морском лежит весло
И больше говорит мне о просторе,
Чем всё огромное, взволнованное море,
Которое его на берег принесло.

1940

* * *

Пахло хлебом и теплом в избе, —
Нет избы. Котёнок на трубе,—
Нет трубы. Испепелённый пень, —
Нету пня. Осиротелый день.
Кованый сундук молчал в углу, —
Нету. Ветер разметал золу.
Глянцевитый черепок в песке.

Только ты — отдушиной в тоске,
Только ты — лучом из темноты,
Песня человеческая — ты.

Ты заплачь! Зачем стыдиться слёз
Пусть слезу оледенит мороз,

Чтоб она, упавшая из глаз,
Стала резкой, острой, как алмаз.

Но алмазу долго надо ждать,
Чтоб таким, как сердце, твёрдым стать.

1942

ВЕТЕР

Вы не знаете, что это значит —
Сумасшедшего ветра галоп.
Провода не дрожат уже — плачут,
Деревянным становится лоб
И чужим. Это крепкий напиток,
Это ветер, перстом ледяным
Поднимающий веки убитых,
Опускающий веки живым.

1942

БАБИЙ ЯР

Я пришёл к тебе, Бабий Яр.
Если возраст у горя есть,
Значит, я немыслимо стар.
На столетья считать — не счесть.

Я стою на земле, моля:
Если я не сойду с ума,
То услышу тебя, земля, —
Говори сама.

Как гудит у тебя в груди.
Ничего я не разберу, —
То вода под землёй гудит
Или души лёгших в Яру.

Я у клёнов прошу: ответьте,
Вы свидетели — поделитесь.
Тишина.
Только ветер —
В листьях.

Я у неба прошу: расскажи,
Равнодушное до обидного…
Жизнь была, будет жизнь,
А на лице твоём ничего не видно.
Может, камни дадут ответ.
Нет…

Тихо.
В пыли слежавшейся август.
Кляча пасётся на жидкой травке.
Жуёт рыжую ветошь.
— Может, ты мне ответишь?

А кляча искоса глянула глазом,
Сверкнула белка голубой белизной.
И разом —
Сердце наполнилось тишиной,
И я почувствовал:
Сумерки входят в разум,
И Киев в то утро осеннее —
Передо мной…

* * *

Сегодня по Львовской идут и идут.
Мглисто.
Долго идут. Густо, один к одному.
По мостовой,
По красным кленовым листьям,
По сердцу идут моему.

Ручьи вливаются в реку,
Фашисты и полицаи
Стоят у каждого дома,
у каждого палисада.
Назад повернуть не думай,
В сторону не свернуть.
Фашистские автоматчики
весь охраняют путь,
А день осенний прозрачен, медлителен, вечен.
Толпы текут — тёмные на свету.
Тихо дрожат тополей последние свечи,
И в воздухе:
— Где мы? Куда нас ведут?
— Куда нас ведут? Куда нас ведут сегодня?
— Куда? — вопрошают глаза в последней мольбе.
И процессия длинная и безысходная
Идёт на похороны к себе.

За улицей Мельника — кочки, заборы и пустошь.
И рыжая стенка еврейского кладбища. Стой…
Здесь плиты поставлены смертью
хозяйственно густо,
И выход к Бабьему Яру,
Как смерть, простой.

Уже всё понятно. И яма открыта, как омут.
И даль озаряется светом последних минут.
У смерти есть тоже предбанник.
Фашисты по-деловому
Одежду с пришедших снимают и в кучи кладут.

И явь прерывается вдруг
Ещё большею явью:
Тысячи пристальных,
Жизнь обнимающих глаз.
Воздух вечерний,
И небо,
И землю буравя.
Видят всё то, что дано нам увидеть
Раз…

И выстрелы, выстрелы, звёзды внезапного света,
И брат обнимает последним объятьем сестру. ..
И юркий эсэсовец лейкой снимает всё это.
И залпы.
И тяжкие хрипы лежащих в Яру.
А люди подходят и падают в яму, как камни…
Дети на женщин и старики на ребят.
И, как пламя, рвущимися к небу руками
За воздух хватаются
И, обессилев, проклятья хрипят.

Девочка, снизу:
— Не сыпьте землю в глаза мне…
Мальчик: — Чулочки тоже снимать? —
И замер,
В последний раз обнимая мать.

А там — мужчин закопали живыми в яму.
Но вдруг из земли показалась рука
И в седых завитках затылок.
Фашист ударил лопатой.
Земля стала мокрой,
Сравнялась, застыла…

* * *

Я пришёл к тебе, Бабий Яр.
Если возраст у горя есть,
Значит, я немыслимо стар.
На столетья считать – не счесть.

Небеса стоят как стена.
Начинающаяся с земли.
На земле стоит тишина —
Здесь, где братья мои легли.

Здесь не хочет расти трава.
А песок, как покойник, бел
Ветер свистнет едва-едва:
Это брат мой там захрипел.

Так легко в этот Яр упасть,
Стоит мне на песок ступить, —
И земля приоткроет пасть,
Старый дед мой попросит пить.

Мой племянник захочет встать,
Он разбудит сестру и мать.
Им захочется руку выпростать.
Хоть минуту у жизни выпросить.

И пружинит земля подо мной:
То ли горбится, то ли корчится.
За молитвенной тишиной
Слышу детское: — Хлебца хочется.

Где ты, маленький, покажись,
Я оглох от боли тупой.
Я по капле отдам тебе жизнь,
Я ведь тоже мог быть с тобой.

Обнялись бы в последнем сне
И упали б вместе на дно.
Ведь до гроба мучиться мне,
Что не умерли смертью одной.

Я закрыл на минуту глаза
И прислушался, и тогда
Мне послышались голоса:
— Ты куда захотел? Туда?!

Гневно дернулась борода,
Раздалось из ямы пустой:
— Нет, не надо сюда.
— Ты стоишь? Не идёшь? Постой!

У тебя ли не жизнь впереди?
Ты и наше должен дожить.
Ты отходчив — не отходи.
Ты забывчив — не смей забыть!

И ребёнок сказал: — Не забудь.
И сказала мать: — Не прости. —
И закрылась земная грудь.
Я стоял не в Яру — на пути.

Он к возмездью ведёт — тот путь,
По которому мне идти.
Не забудь…
Не прости…

1944—1945

* * *

Всё мне кажется, что голубь,
Сизо-белый, голубой,
Не уступит сабле голой,
Вырывающейся в бой.

Не решишь при свете лета,
Приложив к бровям ладонь:
Голубиный промельк это
Или сабельный огонь.

Где он, кроткий? Где он, острый?
Где предельная черта?
Потому что это сёстры —
Чистота и острота.

1945

* * *

Дождь, как гвозди шляпкой книзу.
Ходит, ходит по карнизу.
Подбочась, навеселе
Пляшет, пляшет по земле.

Я люблю его причуды,
Громы, гуды, пересуды,
Струй дрожащих перебор,
Бессловесный разговор.

Наспех, вскользь, о чём попало,
Лишь бы булькало, журчало.
Столько он наговорил —
Выслушать его нет сил.

Высказался так, что капли
Горькой смолкою запахли.
Смолкло всё, и в этот миг
Посветлело в нас самих.

Просияло, просветлело,
Рассверкалось. Будет дело!
Дай мне руку, милый друг, –
Далеко видать вокруг.

1945

* * *

Сквозь пламень строк душа пропущена.
Ну а царей-то помним много ли?
Из Александров — только Пушкина,
Из Николаев — только Гоголя.

1946

В МАСТЕРСКОЙ СКУЛЬПТОРА

Я спросил у скульптора:
— Что вы лепите? —
Он ответил скупо:
— Это лебеди.

Лебеди как город белокаменный
Где-нибудь на Каме, в белом пламени.

Лебеди как бы живые — верим!
Мастер вы, конечно, —
Хочется по белым перьям
Гладить нежно.

Я спросил:
— Куда летит ваш лебедь,
В чём значенье вашего труда?
— Просто птица.
— Бросьте детский лепет —
Не летит ваш лебедь никуда.

Нет у этих крыльев разворота,
Слепок ваш посажен в пустоту.
Дайте этой птице высоту,
Дайте ощущение полёта!

1948

Метки: ,

Оставить комментарий

Spam Blocking by WP-SpamShield