ОЛЕГ ДМИТРИЕВ
ДЕТИШКИ ДВАДЦАТОГО ВЕКА
Детишки двадцатого века,
В грохочущей гуще Москвы
Для прежних времён человека
Странны и загадочны вы.
Среди лакированных чудищ,
Что землю колёсами мнут,
Мелькает отчаянный чубчик
И бантики крыльями бьют.
Без страха мальчишка наивный
Приходит на аэродром:
Над ним просвистит реактивный
И небо расколет, как гром,—
А он как ни в чём не бывало
Смеётся и тянет ситро…
А вот налетит из провала
Пугающий поезд метро —
Смеётся он — будьте здоровы! —
А сам от горшка два вершка…
Чего ж он боится?
Коровы,
Барана, козла, гусака.
…Он в поезде ехал на дачу,
Отважный и маленький мой,
И вот, сотрясаясь от плача,
Бежит по дорожке домой.
Страдальческий крик его тонок,
Вопит перекошенный рот —
Всего-то и страху:
Телёнок
Стоит у соседских ворот.
Давай поскорее уладим
Трагический этот вопрос
И мягкие рожки погладим
И мокрый потрогаем нос.
Не бойся гудящего леса
И курицы важной, рябой —
Ведь ты не боялся железа,
Летящего перед тобой,
И грома средь ясного неба,
И мелко дрожащей земли!
Домой побеги-ка
И хлеба
Для нового друга возьми.
Потянется тёплая морда
С травинкой на тёмной губе —
И мягко
Живая природа
Уткнётся в ладошки тебе…
БЫВШИЕ СОСЕДКИ
Как-то летом в полдень беспечальный
На шумящей площади центральной
Из квартиры бывшей коммунальной
Две соседки встретились случайно.
Семь семей разъехались куда-то
В Мневники, в Черёмушки, в Кузьминки
Вместе по домишке у Арбата
Радостные справили поминки.
Только сердце забывать не хочет,
Ночью заколотится неровно,
И приснится — мебелью грохочет
За стеной соседка Марь Петровна!
А проснёшься — первая минута
Наполняет радостью смертельной,
Возвращая в тихий свет уюта
Собственной, трёхкомнатной, отдельной…
А порой припомнятся родными
Все осточертевшие соседи:
Посидеть бы в общей кухне с ними,
Предаваясь медленной беседе…
Всё же — сколько вместе испытали,
Съели соли много больше пуда.
Вместе схоронили. Воспитали.
Всяко было — и добро и худо.
Две соседки встретились.
Два года
Не видались в матушке-столице.
Вспомнить столько разного народа
Нужно им, чтоб всласть наговориться!
Столько пронеслось событий новых,
И когда всё это — непонятно…
— Дед на пасху умер у Черновых.
— К Соньке Хайтман муж пришёл обратно.
— Гущина скончалась от удара,
Сам погоревал да помер вскоре.
— Двойню родила хромая Клара.—
Всё перемешалось — радость, горе…
Женщины то плачут, то смеются,
Смятые платочки вынимают.
Женщины надолго расстаются,
Только одного не понимают:
Как же можно в новой-то квартире
Помирать: ведь столько ждали, ждали?
Лучше б жили в здравии и в мире,
Никому ничем не досаждали.
Как ты, жизнь, нечестно поступила
С Гущиными, с дедушкой Черновым —
Что ж ни года им не уступила,
Не дала пожить на месте новом?
Попрощались бывшие соседки,
Повздыхав в туннеле перед «Прагой»,
Унося наполненные сетки
И глаза, наполненные влагой…
МАЙОР
С майором возвращаемся домой
В такси маршрутном из далёкой части.
Над ним теперь и сам, о бог ты мой,
Командующий округом не властен!
Майор влюблён. Осенние цветы
К себе он, как ребёнка, прижимает.
Лицо, утратив жёсткие черты,
Смешное выраженье принимает.
Вперёд глядит он прямо.
И назад
Бросается литой асфальт под шины.
Молчит майор, серьёзен и носат.
Блестят виски. Разглажены морщины.
А женщина осталась вдалеке.
Она его цветами проводила
И долго от шоссе не уходила,
Белел-белел платок в её руке…
Мы едем час. Я в тихом полусне.
Таксист-бродяга жмёт напропалую.
И вижу я: майор цветы целует,
И так прекрасно делается мне!
Давай, майор, артиллерист, давай!
Ты шевели припухшими губами,
Всё вспоминай красивыми словами
И от цветов лица не отрывай!
Твой быт наполнен силою стальной,
Ты должен быть прямым и непреклонным.
О, как я рад, что ты сейчас влюблённым
Ребячески предстал передо мной,
Что не швырнул прощальный свой букет,
Как чемоданчик, за спину небрежно!
Стоит в степях вечерний тёплый свет,
И на душе спокойно как-то, нежно…
Цитируется по: День Поэзии 1967, “Советский писатель”, Москва, 1967, 256 стр.