» Павел Коган. Из писем к родным и друзьям | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.
автор: admin дата: 4th July, 2009 раздел: Русская поэзия

Павел Коган

ИЗ ПИСЕМ К РОДНЫМ И ДРУЗЬЯМ. СТИХИ

Цитируется по: “День Поэзии. 1960”, Советский писатель, Москва, 1960.

Декабрь 1941 г. (из военной школы).

…Я сейчас на уроке, а за дверьми шум,— это первая партия наших уезжает. Очень скоро и я. Жду этого с нетерпением. Живу сурово, но, по-моему, очень правильно.

…Ничего не пишу, а просто каждый день мой сам пишет книгу. Очень горькую и очень мужественную.

…Я не волнуюсь: каждая пылинка моего века удивительно прилипает ко мне. Какую мы с тобой книгу напишем!

…Что тебе рассказать о том, что чувствую? Пожалуй, мои чувства потеряли оттенки — живу ненавистью и любовью.

Фронт. 12 марта 1942 г.

…Столько видел и пережил — сожженные немцами села, женщины, у которых убиты дети, и, может быть, главное — людей в освобождённых сёлах, которые не знали от радости, куда нас посадить, чем угостить. Нам всегда казалось, что мы всё понимаем. Мы и понимали, но головой. А теперь я понимаю сердцем. И вот за то, чтобы на прекрасной нашей земле не шлялась ни одна гадина, чтоб смелый и умный наш народ никто не смел назвать рабом, за нашу с тобой любовь я и умру, если надо. Но лучше я сам отправлю на тот свет любителей чужой земли… Мне нужно жить. Я хочу увидеть тебя. После войны будет столько работы. Хотел написать о любви, а вышло вот что.

…Мне хочется отослать тебе кусочек этой фронтовой ночи, простреленной пулемётами и автоматами, взорванной минами. Ты существуешь в ней рядом со мной. И спокойная моя бодрость, наверно, наполовину от этого… А в трёхстах метрах отсюда опоганенная вражьими сапогами земля. Край, в котором я родился, где в первый раз птиц слышал. Так
вы и существуете рядом — любовь моя и ненависть моя.

Фронт. Март 1942 г.

…От расставания нашего остался у меня какой-то горький осадок. Кто виноват — не знаю,— если тебе кажется, что я,— прости.

…Знаешь, здесь оказалось, что сумбурная наша юность мудрей, чем мы предполагали. Об очень многом мы очень правильно догадывались.

О себе писать трудно. Живу. Бодр. Воюю.

В феврале был контужен, провалялся в госпитале месяц. Теперь опять в «полной форме». Очень много видел, много пережил. Научился лютой ненависти.

В оставленном немцами селе, в разбитой школе пол на метр был устлан разорванными томами Пушкина, Гёте, Шекспира. Я поднял листок — Генрих Гейне подмигивал мне с портрета. Вот они, две смерти фашизма,— автоматы моих товарищей и издевательская улыбка Гейне.

Сегодня у нас очень тихо. Очень бы хотелось поговорить с кем-нибудь «за жизнь», да не с кем. Трудно без друга.

Фронт. 30 марта 1942 г.

…Нам с тобой вдвоём нет пятидесяти. А я живучий, я выживу. У нас с тобой ещё столько впереди. Ещё и книги будут, и у моря мы с тобой побродим. В госпитале один раненый (он никогда, наверно, не читал Гёте) кричал, как Гёте перед смертью: «Свету! Свету!» И прав — в мире должно быть светло. И будет! Я никогда не знал, что так люблю жизнь.

…Если б надо было всё начинать сначала, я опять добивался бы принятия в школу, отправки на фронт. Мы воюем за право на труд, любовь и счастье.

Фронт. Апрель 1942 г.

Вчера пришёл из разведки. Перед уходом получил два твоих письма, а по приходё ещё одно. Не волнуйся, в письмах будет перерыв дней в восемь. А вообще, чёрт не так страшен, как его малюют. Ты просишь писать о своей жизни. Это трудно. По многим причинам.

Есть у меня фронтовой дружок («корешок», как здесь говорят) Юрка Измайлов — ифлиец и истфаковец. Я его в ИФЛИ почти не знал. В Ставрополе тоже мало встречались. Подружились по дороге на фронт, в «дантовых» теплушках. Ехали 20 дней — обо всем на свете переговорить можно. Купил он меня удивительной чистотой и застенчивостью. Потом фронт. Потеряли друг друга из виду. На днях я с разведчиком попал в расположение другой части. Дошли до землянки, где находился дежурный командир. Дело ночью, ни зги не видать. До противника метров 800. Зовём дежурного. Выходит фигура типично фронтовая. Ватная фуфайка, за ремнём две гранаты — и начинает разговаривать Юркиным голосом. Ну, поцеловались. Тащит меня в блиндаж. Гляжу я на него и смеюсь— трудно угадать в нём историка и танцора. А он глядит на меня и тоже улыбается. Я ведь забыл, что и я в фуфайке, что и у меня за ремнём гранаты, а за плечами карабин. Надо было двигаться дальше. Мы молча вышли. Поцеловались. Так я и запомнил его с гранатами за поясом, погрустневшего ифлийца, «мальчика моей поруки» — командира Отечественной войны. Бог знает, увидимся ли. Надо идти. По приходе напишу. Не волнуйся.

Фронт. Май 1942 г.

…Я очень люблю жизнь… Но если б мне пришлось умереть, я бы умер как надо. В детстве нас учили чувству человеческого достоинства. И мы не можем разучиться, как не можем разучиться дышать.

Фронт. Май 1942 г.

…Батько, родной! Получил две твоих открытки. Рад был страшно. О том, что ты в Москве, узнал недавно — письма ходят по 2—3 недели. Не сердись, родной, что не пишу. Это здесь очень трудно по многим причинам, нелепым для вас в тылу: нет бумаги, негде писать, смертельно хочется спать и т. д.

…Очень хочется верить, что останусь жив и что свидимся все у нас, на улице Правды. Только здесь на фронте и понял, какая ослепительная, какая обаятельная вещь — жизнь. Рядом со смертью это очень хорошо понимается. И ради жизни, ради Оленькиного смеха, ради твоей седой чудесной головы я умру, если надо будет, потому что человек с нормальной головой и сердцем не может примириться с фашизмом. Это я говорю не с чужих слов. Я видел. И я научился ненависти. Я верю в историю, верю в наши силы… Я знаю, что мы победим! Опять начинается канонада. Надо «сворачиваться». Батько, пиши подробно об Ольке и маме. Напиши маме, что очень её люблю и вспоминаю о ней с благодарностью и нежностью. Крепко целую. Павел. Если сможешь, пришли в письме пакетик курительной бумаги… Не волнуйся за меня, постараюсь выжить.

…Мама, родная моя! Пишу тебе в минуту затишья. Каждую минуту может начаться обстрел… Очень трудно мне спрашивать об Оленьке — снится она мне ночами. Очень горько, мама, не слышать, как твоя дочь начинает разговаривать. Очень горько бояться, что у неё нет молока. Вы там знаете, что такое фашизм, только из газет, а я видел. Люди и фашисты не могут ужиться на одной планете.

…Если есть возможность, пришли Оленькину карточку. Поцелуй её за меня. Расскажи ей, что отец её воюет за то, чтоб ей на свете светло было.

…Как твое здоровье, мама? Береги себя. Мамка моя, хорошая моя! Думаю о тебе всегда с благодарностью и нежностью. Крепко тебя целую. Хочется верить, что останусь жив и увижу ещё и тебя и Олю. Передай поцелуй бабушке. Павел.

Фронт. Июль 1942 г.

…Мы сейчас отдыхаем, это значит, что мы стоим километрах в 5—6 от передовой, во втором эшелоне. Степь, а в степи неожиданный реденький садик. Потом ты замечаешь, что в саду кое-где, как выкрошенные зубы, торчат стены. Здесь жили люди. А теперь люди не живут. Такого понятия здесь вообще нет — теперь люди воюют. Жара стоит страшная. Сад реденький. Под плащ-палаткой душно, в блиндаже тухло. Не могу привыкнуть к тишине. Я отвык от неё, как от привычки раздеваться каждый вечер, как от тысячи привычных и необходимых вещей.

3-го был бой, а 4-го — день моего рождения. Я шёл и думал, что остаться живым в таком бою всё равно как ещё раз родиться.

Сегодня у меня вырвали несколько седых волос. Я посмотрел и подумал, что этот, наверно, за ту операцию, а этот вот за ту. (Помнишь, в 39 г. мы с тобой встретили день моего рождения в самолёте Москва — Симферополь. В каком это веке было?)

Вёрст за 10 отсюда начинается край, где мы с тобой родились. Должно быть, мы умели крепко любить в юности. Я сужу об этом по тому, какой лютой ненависти я научился. Я часто думаю о том, что мы первое поколение за многие тысячелетия, первое поколение евреев, имеющее свою родину. Наверно, я и люблю поэтому эту землю, как любят в первую любовь.

Трудно и муторно думать на фронте о смерти — ведь я могу не дописать это письмо,— квакнет мина, посучу я судорожно ногами, как паучья, оторвется лапа, скажу что-нибудь крайне нелепое, и наступит то крайне абстрактное состояние, которое мы называем смертью. Но иногда во мне бушует честолюбие… Родной, если со мной что-нибудь случится,— напиши обо мне, о парне, который много хотел, порядочно мог и мало сделал.

Но всё это так. А я твердо верю, что секретарша Союза писателей мечтает выдать мне членскую книжку. И мы ещё с тобой сядем рядком, и «камни будут лететь со свистом» в моих рассказах. Хотя я и не знаю, что можно выдумать страшнее виденного.

Я верю твёрдо, что будет всё. И родина свободная, и солнце, и споры до хрипоты, и наши книги. Кстати, о книгах — прочел твоё письмо и ещё раз убедился:

1) что у меня великолепный глаз на людей,
2) что рождён ты ходить шагами семимильными и
3) что книга твоя — дело только времени.

Очень поздравляю тебя, родной! Жму лапу. Крепко целую. Павел. Пиши, родной, чаще, тебе это легче делать, чем мне.

Метки: ,

Оставить комментарий

Spam Blocking by WP-SpamShield