» Павел Коган. Стихотворения из сборника “Гроза”. Стр. 91-130. | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.
автор: admin дата: 21st December, 2008 раздел: Советская поэзия, Стихотворения, Фронтовые поэты

Павел Коган
Гроза

Цитируется по: Коган П.Д. Гроза: Стихи. – М.: Советский писатель, 1989. – 176 с.

С. 91-130

* * *

На кого ты, девушка, похожа?
Не на ту ль, которую забыл
В те года, когда смелей и строже
И, наверно, много лучше был?
Ветер.
Ветер.
Ветер тополиный
Золотую песню расплескал…
И бежит от песни след полынный —
Тонкая и дальняя тоска…
На кого ты, девушка, похожа?
На года, надолго, навсегда
По ночам меня тоской тревожит
Горькой песни горькая беда.

4 мая 1937

– 91-

ЗВЕЗДА

Светлая моя звезда.
Боль моя старинная.
Гарь приносят поезда
Дальнюю, полынную.
От чужих твоих степей,
Где теперь начало
Всех начал моих и дней
И тоски причалы.
Сколько писем нёс сентябрь,
Столько ярких писем…
Ладно — раньше, но хотя б
Счас поторопися.
В поле темень, в поле жуть —
Осень над Россией.
Подымаюсь. Подхожу
К окнам тёмно-синим.
Темень. Глухо. Темень. Тишь.
Старая тревога.
Научи меня нести
Мужество в дороге.
Научи меня всегда
Цель видать сквозь дали.
Утоли, моя звезда,
Все мои печали.
Темень. Глухо.
Поезда
Гарь несут полынную.
Родина моя. Звезда.
Боль моя старинная.

1937

-92-

* * *

Люди не замечают, когда кончается детство,
Им грустно, когда кончается юность,
Тоскливо, когда наступает старость,
И жутко, когда ожидают смерть.
Мне было жутко, когда кончилось детство,
Мне тоскливо, что кончается юность,
Неужели я грустью встречу старость
И не замечу смерть?

1937

-93-

* * *
Годами когда-нибудь в зале концертной
Мне Брамса сыграют – тоской изойду…
Б. Пастернак

Шопен поднимется.
В бокале тают
тоска и лёд
И грянул полонез.
За полем – лес.
Снега. Снега. Светает.
Косая тень проходит по луне.
И в тишину, чтоб разметать и скрыться
(о соловей, о словек, нахтигаль!),
ворвется полонез, чтобы вином искриться,
чтоб знать и постигать,
томить и настигать.
Чтоб горечью полынной и томящей
ворваться в настоящее, и вот
стихи, как сердце в запылённый ящик,
и полночь древняя, и в синих звёздах лёд.
Когда-нибудь, когда года снегами
меж нами лягут,
в присмиревший зал
ворвётся полонез.
И вдруг взмахнёт крылами
над нами та старинная гроза.
Я вспомню всё.
Я вспомню юность в славе.
Большую юность, что ушла в века.
Я вспомню всё, когда коснется клавиш
твоя на миг застывшая рука.

1937

-95-

ВСТУПЛЕНИЕ К ПОЭМЕ “ЩОРС”

Я открываю окна в полночь.
И, полнясь древней синевой
И чёткостью гранёной полнясь,
Ночь проплывает предо мной.
Она плывёт к своим причалам,
Тиха, как спрятанный заряд,
Туда, где флаги раскачала
Неповторимая заря.
Я слушаю далёкий грохот,
Подпочвенный, неясный гуд,
Там подымается эпоха,
И я патроны берегу.
Я крепко берегу их к бою,
Так дай мне мужество в боях.
Ведь если бой, то я с тобою,
Эпоха громная моя.
Я дни, отплавленные в строки,
Твоим началам отдаю.
Когда ты шла, ломая сроки,
С винтовкою на белый юг.
Я снова отдаю их прозе,
Как потрясающие те –
В несокрушающих морозах
И в сокрушающей мечте.
Как те, что по дороге ржавой
В крови, во вшах, в тоске утрат,
Вели к оскаленной Варшаве
Полки, одетые в ветра.
Прости ж мне фрондерства замашку,
И всё, что спутал я, прости!
Ведь всё равно дороги наши
Пустым словам не развести.
Так пусть же в горечь и в награду
Потомки скажут про меня:
“Он жил. Он думал. Часто падал.
Но веку он не изменял”.

23 октября 1937

-96-

СОСТАВ

Он нарастал неясным гудом,
Почти догадкой. И томил
Тревожным ожиданьем чуда
И скорой гибелью светил.
Он рос. И в ярости и в грохоте
Врезалася в версту верста,
Когда гудка протяжным ногтем
Он перестук перелистал.
И на мгновенье тишиною,
Как зной, сквозною пронизав
Простор, он силою иною
Ударил в уши и глаза
И грянул. Громом и лавиной
Он рушил сердце, как дубы
Гроза, грозя в глаза, что дина-
Митом!
Рванёт.
И время на дыбы.
В поля, в расхристанную осень
Войдя, как в темень искрой ток,
Он стал на миг земною осью,
Овеществлённой быстротой.
Но громом рельсы полосуя,
Он нёс с собой тоску и жизнь.
Он был, как жизнь, неописуем
И, как тоска, непостижим.
Ещё удар. И по пылище
По грязи, в ночь, в тоску – далёк.
И, как на горьком пепелище,
Мелькает красный уголёк.
——
(А если к горлу – смерти сила,
Стихи и дни перелистав,
Я вспомню лучшее, что было, –
Сквозь ночь бушующий состав)

1937

-97-

БРИГАНТИНА
(песня)

Надоело говорить и спорить,
И любить усталые глаза…
В флибустьерском дальнем море
Бригантина подымает паруса…

Капитан, обветренный, как скалы,
Вышел в море, не дождавшись нас.
На прощанье подымай бокалы
Золотого терпкого вина.

Пьём за яростных, за непохожих,
За презревших грошевой уют.
Вьётся по ветру весёлый Роджер,
Люди Флинта песенку поют.

Так прощаемся мы с серебристою,
Самою заветною мечтой,
Флибустьеры и авантюристы
По крови, упругой и густой.

И в беде, и в радости, и в горе
Только чуточку прищурь глаза.
В флибустьерском дальнем море
Бригантина подымает паруса.

Вьётся по ветру весёлый Роджер,
Люди Флинта песенку поют,
И, звеня бокалами, мы тоже
Запеваем песенку свою.

Надоело говорить и спорить,
И любить усталые глаза…
В флибустьерском дальнем море
Бригантина подымает паруса…

1937

-98-

ХОЛОДИНА
Песня

Холодина синяя на дворе,
Даже окна в инее в январе,
Даже снег иначе стал заметать.
Нам бы надо начисто поболтать.
Тут и так накурено.
– Не кури!
Что пришел нахмуренный?
– Не кори.
Никакой причины тут не сыскать,
Просто беспричинная тоска.
Просто стали скучными вечера,
Просто было прежнее
Лишь вчера.
Грусть прогнать пора мою,
Вышел срок,
Посмотри – за рамою вечерок.
Детвора с салазками
Занялась.
Ты чего неласково приняла?
Что пришел непрошеный,
Не кори!
– Ничего, хороший мой,
Закури.

1937

-99-

* * *

Мы сами не заметили, как сразу
Сукном армейским начинался год,
Как на лету обугливалась фраза
И чёрствая романтика работ.
Когда кончается твоё искусство,
Романтики падучая звезда,
По всем канонам письменно и устно
Тебе тоскою принято воздать.
Ещё и строчки пахнут сукровицей,
Ещё и вдохновляться нам дано.
Ещё ночами нам, как прежде, снится
До осязанья явное Оно.
И пафос дней, не ведавших причалов,
Когда ещё не выдумав судьбы,
Мы сами, не распутавшись в началах,
Вершили скоротечные суды!

1937

-100-

* * *
Треть пути за кормой,
и борта поседели от пены.
Словно море, бескрайна
густого настоя вода.
В ноябре уходил,
как Парис в старину за Еленой,
Через год я нашёл,
чтоб теперь потерять навсегда…
Ты стоишь побледневшая,
моя золотая Елена,
Через несколько лет
ты, как чайка, растаешь вдали…
Я, твой атом ничтожный,
тебя принимаю, вселенная,
От последней звезды
до условностей грешной земли.
Ничего, что потеряно
(я находил,
значит, стоит
уставать и грести,
и опять уставать и грести)…
За любовь настоящую,
за тоску голубого настоя,
Если хочешь ещё,
если можешь ещё,
то прости!
Подымай паруса!
Берега затянуло печалью…
Отлетает заря, замирая, как голоса.
Подымай паруса!
Тишина пролетает, как чайка…
Светит имя твоё
на разодранных парусах!..

14-15 декабря 1937

-101-

* * *

За десять миллионов лет пути
Сейчас погасла звезда.
И последний свет её долетит
Через четыре года.
Девушка восемнадцати лет
Пойдёт провожать поезда
И вдруг увидит ослепший свет,
Упавший в чёрную воду.
Девушка загрустит о ней,
Утонувшей в чёрной воде.
Так, погасшая для планет,
Умрёт она для людей.
Я б хотел словами так дорожить,
Чтоб, когда своё отсвечу,
Через много лет опять ожить
В блеске чьих-то глаз.

1938

-102-

* * *

Я в меру образован, и я знаю,
Что в розовых раковинах шумит не море,
А просто стенки раковин вибрируют.
Но что мне делать со своим сердцем,
Если я не знаю, шумит оно от простора
Или вибрирует – мёртвая раковина.
Но в день, когда, как пьющие птицы
Подымают к небу воронёные клювы,
Трубачи подымут свои фанфары,
Мне это станет совершенно безразлично.
Весна. И над городом проливное солнце.
И я опять заболел старым недугом –
Острым восприятием пространства.

1938

-103-

* * *

Дымные вечера над Москвою,
И мне необычно тоскливо.
Ливень сгоревших событий
Мне холодит губы,
И я прохожу неохотно
Мир этот полузабытый.
Так поднимая кливер,
Судно идёт против ветра.
Но отгорают рассветы,
Годы идут на убыль,
И ржавою ряской быта
Уже подёрнуло строки.
И в вечер, который когда-нибудь
Придёт подсчитывать сроки,
Рука твоя и нынешний вечер
Тоскою высушит губы.

1938

-104-

Я ВЕРЮ В ДРУЖБУ

Я верю в дружбу и слова,
Которых чище нет на свете.
Не многих ветер целовал,
Но редко ошибался ветер.
Я ветром мечен, я ломал
Судьбу. Я путь тревогой метил.
Не многих ветер целовал,
Но редко ошибался ветер.

1938

-105-

* * *

Поэт, мечтатель, хиромант,
Я по ладоням нагадал
Ночных фиалок аромат
И в эту нежность на года
В спокойном имени твоём.
Ты спишь. Ты подложила сон,
Как мальчик мамину ладонь.
Вот подойди, губами тронь –
И станет трудный “горизонт”
Таким понятным – “глазоём”.
Так Даль сказал. И много тут
Спокойной мудрости.
Прости,
Что я бужу тебя. Плету
Такую чушь.
Сейчас цветут
На Украине вишни. Тишь.
Мне слово с словом не свести
В такую ночь.
Когда-нибудь
Я расскажу тебе, как жил.
Ты выслушай и позабудь.
Потом, через десяток лет,
Сама мне это расскажи.
Но поздно. Через час рассвет.
И ночь, созвездьями пыля,
Уйдет, строкой моей осев
На Елисейские поля
По Ленинградскому шоссе.

Июнь 1938

-106-

* * *

Наверно, бред. И губы не остудишь.
Наверно, ночь. Сознание кусками рви.
Искусство вылезло опять из студий
и поползло околевать в кунсткамеры.
Наверно, так, наверно, так! И сгусток
резиновый, в котором губы вязнут,
был назван тыщи лет назад искусством
и переделан из тоски и вязов.
И бред. Нуда. Больной косматый предок
ревел в ночи, и было это густо
и медленно плеснело. Привкус бреда
три тыщи лет сопутствует искусству.
Но что тебе? Но что тебе? Ты просто
занес за тропик Козерога плечи.
Ты просто болен. Ты огромный остов
и грузный остов грусти человечьей.
Гипертрофия? Или нет гипербол?
Но только так. Едва ли можно строже.
Где ты была? Где ты теперь была,
тоска моя, тоска моя острожная?
Плывешь, плывешь,— увы, теперь недолго,—
бумажной лодкой в медленном пространстве.
И нет причин. И он опять оболган,
ребячий мир, дымок далеких странствий.
Наверно, бред. И заложило уши,
и мир приходит в похоронном плеске.
Наверно, море там. И есть кусочек суши.
Но скучно одному, и поделиться не с кем.

1938

-107-

* * *

Поймай это слово,
Сожми, сгусти.
Пусти по ветру как дым.
Поймай и, как бабочку отпусти
Свет одинокой звезды.
На маленький миг
Ладони твои
Чужое тепло возьмут.
Счастье всегда достается двоим
И никогда одному.

1938

-108-

* * *

Девушка взяла в ладони море,
Море испарилось на руках.
Только соль осталась, но на север
Медленные плыли облака.
А когда весенний дождь упал
На сады, на крыши, на посевы,
Капли те бродячие впитал
Белый тополиный корень.
Потому, наверно, ночью длинной
Снится город девушке моей,
Потому от веток тополиных
Пахнет черноморской тишиной.

1938

-109-

* * *
Алексею Леонтьеву

Над землёй вороний грай,
снег летит густой и липкий,
продолжается игра
барабанщиков на скрипках.
Воробей летит. «Поэт! —
он смеется.— Парень, парень,
ты скрипач, а скрипки нет,
поиграй на барабане».

1938

-110-

* * *

И штамп есть штамп.
Но тем и мощен штамп,
что формула — как армия, как штаб,
и в этом злая сила и вина,
что безотказна в действии она.

1939

-111-

В ночи посвистывает: «Грустно, грустно!»
Прохожий простукает список бед.
И только ночные сторожа в тулупах
сидят как дым в печной трубе.

1939

-112-

* * *

Прикосновенье многих рук
собрав как пошлину, как пени,
хранит её простой мундштук
следы зубов и нетерпенья.
В хороший час, в спокойный час,
как дань надеждам и поступкам,
как романтический компас
была подарена мне трубка.
Рассчитанная на сто лет,
обугленная и простая,
стареет на моем столе,
седой легендой обрастая.

14 марта 1939

-113-

ШУЯ – ЯРВИ

Пока оглохший грузовик
Шофёр в сердцах ругает
“лярвой”,
Тоску как хочешь назови,
Я называю –
“Шуя-ярви”.
Я вышел к озеру.
(Окинь,
и не забудь.)
Леса над ярами.
Густел рассвет,
И рыбаки
Проснулися на Шуя-ярви.
И ни романтики,
Ни бури
Высоких чувств.
Я увидал:
Валун,
Валун, как мамонт, бурый
И первородная вода.
Да шёл рассвет седым опальником.
Он с моря шёл на материк.
Шофёр курил,
Скрипел напильником,
Дорогу в бога материл,
Я вспомнил Тихонова.
Губы
Сухая высушит тоска.
Когда бы смог я по зарубам
Большое слово отыскать.
Здесь в каждом камне онемели
Природы схватки и бои,
Твои тревоги, Вайнемейнен,
И руны древние твои.
А грузовик стоял,
И пыльный
И охромелый, как Тимур,
Пока ребята с лесопильни
Пришли на выручку к нему.
Мы пили чай, пропахший хвоей,
И целых три часа подряд
Я бредил наяву Москвою
И станцией “Охотный ряд”.
Была ли в этой хвое сила,
Озёрным ветром принесло,
Иль просто в воздухе носилось
И ждало настоящих слов,
Но только вдруг я понял сразу,
Какое счастье мне дано –
Простор
От Кеми до Кавказа
Считать родною стороной.
У Черноморья по лиманам
Следить, как звёзды проплывут.
И эту ясность пониманья
Обычно гордостью зовут.

Но чай допит,
Уже над ярами
В труде обычном проходил
Обычный день
Он шёл на Ярви,
Как поседелый бригадир.

Март 1939

-114-115-

ДОРОГА НА ТУНГУДУ

Дорога шла на Тунгуду.
Светало.
Волны били в днище
Тяжёлых лодок.
Негодуй,
Но этот край казался нищим.
Он поражал меня тогда
Аскезой сумрачных расцветок.
Здесь только серая вода
Едва подкрашена рассветом.
Но поворот.
За два шага,
Готовая обрушить тишью
Архив веков, стоит тайга
Угрюмая, молчит и дышит.

Здесь всё, как за сто лет назад,
Как за пятьсот,
Как за две тысячи.
Здесь оступись —
Войдёт в азарт,
Сучьём исколет,
Хвоей высечет.
А ну, как в омут, окунусь
В тайгу на сумрачном рассвете,
Попробуем, каков на вкус
Экстракт бесчисленных столетий.
Сначала чинно —
По чинам
Перед тайгой сосна как маршал.
Атаку дятел начинал,
Как барабанщик,
Старым маршем.
Но дальше сразу —
Всей ордой
Всех буреломов,
Всем потопом
Смолы трахомной,
Всей водой,
Гнилой водой болотных топей
Я окружён.
Я взят в полон
Всей этой косностью дремучей.
Всё то, что сотни лет спало,
Попёрло убивать и мучить.
Всей чертовщиной бредит ржа
Лесных болот.
Весь лес преступен.
Упасть за землю,
И лежать,
И ждать,
Пока сосна наступит.
Но шёл тяжелый лязг,
Ядром
Летело эхо по низинам.
Но шел тяжёлый лязг,
Но гром
Шёл, перепачканный бензином,
А тракторист зевал со сна.
Мы закурили.
Тени пали.
Стояла плотная сосна,
Вполне пригодная для шпалы.

Дорога шла на Тунгуду.

Март 1939

-116-117-

* * *

Старый валун у Кузнавалока
По дороге на Педане,
Облако сизое плавало
И как подбитое падало.
А по тайге на три версты,
А по птичьему траверзу
Ветер такой – отрывистый,
Запах такой – отравишься.
А валун у озера,
И голубика росная,
И созвездие Козерога
Над озером и над соснами.
И проплывёт облако.
И, не меняя облика,
По кутам тайком
Дорога бежит тайгой.
Перекинь мешок назад
(Мох, мох, голубика),
Серые её глаза
(Мох, мох, голубика).

1939

-118-

* * *

О Ругозерском сельсовете
Что можно путного сказать?
Тут шёл ледник, тут на рассвете
Природа путалась в азах.
Тут в мамонтовых долях смешан
Закат с прогорклой тишиной.
Туман, как люди, от насмешек
В леса заходит, как в шинок.
Напившись и проспясь за ризой,
Профессионально невесом,
Он вновь, как прежде, будет прыгать
В огромных радуг Колесо.

1939

-119-

РАКЕТА

Открылась бездна, звёзд полна,
Звёздам числа нет, бездне — дна.
Ломоносов

Трёхлетний
вдумчивый человечек,
Обдумать миры
подошедший к окну,
На небо глядит
И думает Млечный
Большою Медведицей зачерпнуть.

…Сухое тепло торопливых пожатий,
И песня,
Старинная песня навзрыд,
И междупланетный
Вагоновожатый
Рычаг переводит
На медленный взрыв.
А миг остановится.
Медленной ниткой
Он перекрутится у лица.
Удар!
И ракета рванулась к зениту,
Чтоб маленькой звёздочкой замерцать.
Грома остаются внизу,
И на Млечный,
Космической непогодой продут,
Ракету выводит сын человечий,
Как воль человечьих
Конечный продукт.
И мир,
Полушарьем известный с пеленок,
Начнёт расширяться,
Свистя и крутясь,
Пока,
Расстоянием опалённый,
Водитель зажмурится,
Отворотясь.
И тронет рычаг.
И, почти задыхаясь,
Увидит, как падает, дымясь,
Игрушечным мячиком
Брошенный в хаос
Чудовищно преувеличенный мяч.
И вечность
Космическою бессонницей
У губ,
У глаз его
Сходит на нет,
И медленно
Проплывают солнца,
Чужие солнца чужих планет.
Так вот она — мера людской тревоги,
И одиночества,
И тоски.
Сквозь вечность кинутые дороги,
Сквозь время брошенные мостки.
Во имя юности нашей суровой,
Во имя планеты, которую мы
У мора отбили,
Отбили у крови,
Отбили у тупости и зимы.
Во имя войны сорок пятого года.
Во имя чекистской породы.
Во и! —
мя!
Принявших твердь и воду.
Смерть. Холод.
Бессонницу и бои.
А мальчик мужает…
Полночью давней
Гудки проплывают у самых застав.
Крылатые вслед
разлетаются ставни,
Идёт за мечтой,
на дому не застав.
И может, ему,
опаляя ресницы,
Такое придёт
и заглянет в мечту,
Такое придёт
и такое приснится…
Что строчку на Марсе его перечтут.
А Марс заливает полнебосклона.
Идёт тишина, свистя и рыча,
Водитель ещё раз проверит баллоны
И медленно
пе-ре-ведет рычаг.
Стремительный сплав мечты и теорий,
Во всех телескопах земных отблистав,
Ракета выходит
На путь метеоров.
Водитель закуривает.
Он устал.

Август 1939

-120-121-122-

ОРКЕСТР В ОТУЗАХ

Автобус крутился два часа,
И мало ему экзотики.
И ты устал
Языком чесать,
И дамы
Сложили зонтики.
И темнота залила до шин…
И вот задумался ты:
“Скажи, ты дОжил
Или дожИл
До этакой простоты?”
Но останавливая темноту,
Отузы идут,
И вот
Колхозный оркестр возле Отуз
Старинную песню ведёт:
Он бубном плеснёт,
Он тарелкой плеснёт
Чужой мотив.
Но вдруг
Днепровским напевом,
Рыбачьей блесной
Скрипка
Идёт в игру.
И ты остановишься, поражен
Не тем, что
Жил
Шах,
Была
у шаха
пара жён,
Одна была
хороша,
Не тем, что
(то ли дело Дон!)
Жил молодой батрак,
А тем, что
(толи-тели-тон)
Песня –
другой
сестра.
Мотор стал.
Мотор стих.
Шофёр тебе объяснит,
Что это колхозный оркестр.
Их
На курсах учили они.
Колхоз обдумал
И положил
По полтрудодня зараз:
Хочешь – пой,
а хочешь – пляши,
Ежели ты
горазд.
Парнишка дует в медный рожок,
Танцоры кричат:
“Ходи!”
И машет рукой седой дирижер,
Утром он –
бригадир.
Годы пройдут
И города.
Но, вспомнив поездку ту –
Острей ,чем море
и Карадаг,
Оркестр из-под Отуз
“Да как называлась песня, бишь?”
(Критик побрит и прилизан.)
Ты подумаешь,
Помолчишь
И скажешь :
“Социализм”.

Август 1939

-123-124-

* * *

Нас в Корбите угощают вином,
Лучшим на весь район.
Выпьем, подумаем чуть и вновь
Нальём себе до краёв.
От заповедника Суат
На Эллги-бурун
Мы шли (в бору кричит сова,
Ногой скользи в бору),
А ветер свистит – то мажор, то минор,
Сбоку плывет туман,
Снизу разложено домино –
Наверно ,это дома.
Чёрт его знает, какая высь,
Зубы считают зуб,
Стой и гордись: а? Каковы?
Тучи и те внизу.
Выпей, что ли Шато-Икем,
На облака взгляни,
Подумай только – что и кем
Сказано было о них.

1939

-125-

ОСЕНЬ

Опять нам туман по плечу,
Опять разменять невозможно
На славу высоких причуд
Осенние чёрные пожни.
И так ли тебя сокрушат
Гудки за заставою мглистой,
Почти невесомо шуршат
В ночи обгорелые листья.
О молодость! (Сосны гудят.)
Какой ты тревогой влекома
По всем незнакомым путям,
По всем переулкам знакомым.
Но здесь начиналась любовь
И первые наши тетради,
И это обидой любой,
Любою тоской не истратишь.
Так что ж, принимай не спеша
Наследство прадедовских истин.
Почти невесомо шуршат
В ночи обгорелые листья.

15 октября 1939

-126-

* * *

Ты в этот год сложил немало
тревожных песен, но, боясь,
что их теперь не понимала
ни дружба, ни любовь твоя,
ты их творил, как композитор –
без слов, но музыки не знал.
Что мог ты сделать! Дождик в сито
нельзя собрать. Твоя ль вина,
что дождь тревог и междометий
прошёл тебя насквозь? Убавь,
что всё продумав, ты заметил
тот горький привкус на губах.
И больше ничего. Но кроме
банальной фразы, что зима
и впрямь прекрасна.
Мир огромен.
Но в этот раз ты понимал.

18 ноября 1939

-127-

ТИГР В ЗООПАРКЕ

Ромбическая лепка мускула
и бронзы – дьявол или идол,
и глаза острого и узкого
неповторимая обида.
Древней Китая или Греции,
древней искусства и эротики
такая бешеная грация
в неповторимом повороте.

Когда, сопя и чертыхаясь,
бог тварей в мир пустил бездонный,
он сам создал себя из хаоса,
минуя божие ладони.

Но человек – созданье божие,
пустое отраженье бога –
свалил на землю и стреножил,
рукой уверенно потрогал.

Какой вольнолюбивой яростью
его бросает в стены ящика,
как никнет он, как жалко старится
при виде сторожа кормящего.
Как в нём неповторимо спаяны
густая ярость с примирённостью.
Он, низведенный и охаянный,
но бог по древней одарённости.

Мы вышли. Вечер был соломенный,
ты шёл уверенным прохожим,
но было что-то в жесте сломанном
на тигра пленного похожим.

19 ноября 1939

-128-

СТИХИ О РЕМЕСЛЕ

Поговорим о нашем славном,
О настоящем ремесле,
Пока по заводям и плавням
Проходит время, стелет след,
Пока седеет и мужает,
На всех дорогах и полях
Листвой червлёною в Можае
Старинный провожает шлях.
О Бонапартова дорога!
…Гони коней! Руби! Руби!
От Нарвы до Кривого Рога
Трубач. отчаявшись, трубит.
Буран над диким бездорожьем,
Да волчьи звёзды далеки,
Да под натянутою кожей
Стучат сухие костяки.
Да двери яростью заволгли,
Да волки, да леса, да степь,
Да сумасшедший ветер с Волги
Бураном заметёт гостей.
“Гони, гони! Расчёт не выдал,
Фортуна выдала сама!
Гони коней! Денис Давыдов,
Да сам фельдмаршал, да зима!”
А партизаны гонят рысью.
И у взглянувшего назад
Вразлёт раскосые по-рысьи,
С весёлой искоркой глаза.
“Бурцев, ёра, забияка,
Мой товарищ дорогой,
Ради бога и арака
Приезжай ко мне домой”.
Буерак да перестрелка –
Наша ль доблесть не видна?
Если сабля не согрела –
Песня выручит одна.
Ухнет филин или пушка,
Что ты, родина, сама –
То ль гусарская пирушка,
То ль метельная зима?
Обернись невестой, что ли,
Милой юностью взгляни!
Поле, поле, поле, поле!
Придорожные огни…
“А ну!”-
коней за буераки
Во мрак ведет передовой.
“Так ради бога и арака
Приезжай ко мне домой”.
Поговорим о нашем честном,
Пока заносит время след,
О ремесле высоком – песни
И сабли ясном ремесле.

Декабрь 1939

-129-130-

Метки: ,

Оставить комментарий

Spam Blocking by WP-SpamShield