Солоухин Владимир Алексеевич
ИЗБРАННАЯ ЛИРИКА
Цитируется по: Солоухин Владимир Алексеевич. ИЗБРАННАЯ ЛИРИКА. М., «Молодая гвардия», 1970. 32 с. («Б-чка избранной лирики»).
С. 17 – 30
* * *
На потухающий костёр
Пушистый белый пепел лёг,
Но ветер этот пепел стёр,
Раздув последний уголёк.
Он чуть живой в золе лежал,
Где было холодно давно.
От ветра зябкого дрожа
И покрываясь пеплом вновь,
Он тихо звал из темноты,
Но ночь была свежа, сыра,
Лесные, влажные цветы
Смотрели, как он умирал…
И всколыхнулось всё во мне:
Спасти, не дать ему остыть,
И снова в трепетном огне,
Струясь, закружатся листы.
И я сухой травы нарвал,
Я смоляной коры насёк.
Не занялась моя трава,
Угас последний уголёк…
Был тих и чуток мир берёз,
Кричала птица вдалеке,
А я ушёл… Я долго нёс
Пучок сухой травы в руке.
Всё это сквозь далёкий стон
Вчера я вспомнил в первый раз.
Последний робкий огонёк
Вчера в глазах твоих погас.
1947
ЦВЕТЫ
Я был в степи и два цветка
Там для тебя нашёл.
Листва колючая жестка —
Все руки исколол.
Цветы невзрачны, не беда,
В степи ведь нет других.
Скупая горькая вода
Питала корни их.
Вся жизнь для них была как боль
В пустынной стороне,
И не роса на них, а соль
Мерцала при луне.
Зато, когда железный зной
Стирал траву с земли,
Они в пыли, в соли земной
По-прежнему цвели.
А если розы любишь ты,
Ну что ж, не обессудь!
Мои колючие цветы
Не приколоть на грудь.
1957
* * *
У тех высот, где чист и вечен
Высокогорный прочный лёд,
Она, обычная из речек,
Начало робкое берёт.
Архар идёт к ней в час рассвета,
Неся пудовые рога,
И нестерпимо ярким цветом
Цветут альпийские луга.
На камень с камня ниже, ниже,
И вот река уже мутна.
И вот уже утёсы лижет
Её стеснённая волна.
Потом трава, полынь степная,
И скрыты в белых облаках
Вершины, где родилась злая
И многотрудная река.
И наступает место встречи,
Где в воды мутные свои
Она весёлой бойкой речки
Вплетает чистые струи.
Ах, речка, речка, может, тоже
Она знакома с высотой,
Но всё ж неопытней, моложе
И потому светлее той.
Бродя в горах, величья полных,
Узнал я много рек, и вот
Я замечал, как в мутных волнах
Вдруг струйка светлая течёт.
И долго мчатся эти воды,
Всё не мешаясь меж собой,
Как ты сквозь дни мои и годы
Идёшь струёю голубой.
1952
* * *
Дорога влажною была,
Когда зима сюда пришла.
И лёгкий след моей любимой,
И даже рубчики калош
С земли морозной не сотрёшь,
Застыло всё, и всё хранимо.
Потом нагрянули ветра
Из ледовитых дальних стран,
С цепи сорвавшийся буран
В ворота рвался до утра.
Его и след давно простыл,
Но, как надгробные курганы,
Сугробы в сажень высоты
Хранят величие бурана.
Ушли ветра, а вслед за ними
На землю пал спокойный иней
Леса, деревни и мосты,
По речке низкие кусты,
Стога поодаль от реки,
Из труб лиловые дымки.
И всё, что ни было вокруг,
Под зимним солнцем стало вдруг
Спокойным, чистым и простым
Узором редкой красоты.
Прошло немало трудных лет,
Пришло ко мне иное счастье,
Но цел под снегом лёгкий след
Её, прошедшей по ненастью.
1948
ПОГИБШИЕ ПЕСНИ
Я в детстве был большой мастак
На разные проказы,
В лесах в непуганых местах
По птичьим гнёздам лазал.
Вихраст, в царапинах всегда
И подпоясан лычкой,
Я брал из каждого гнезда
На память по яичку.
Есть красота своя у них:
И у скворцов в скворечне
Бывают синими они,
Как утром небо вешнее.
А если чуточку светлей,
Величиной с горошину, —
Я знал, что это соловей,
И выбирал хорошее!
А если луговка — у той,
Кругом в зелёных точках.
Они лежат в траве густой,
В болотных рыхлых кочках…
Потом я стал совсем большим
И стал любить Её.
И я принёс ей из глуши
Сокровище своё.
В хрустальной вазе на комод
Они водружены.
В большом бестрепетном трюмо
Они отражены.
Роса над ними не дрожит,
Как на лугу весеннем.
Хозяйка ими дорожит
И хвалится соседям.
А я забуду иногда
И загорюю снова:
Зачем принёс я их сюда
Из детства золотого?
Дрожат над ними хрустали,
Ложится пыль густая,
Из них ведь птицы быть могли,
А птицы петь бы стали!
В ЛЕСУ
В лесу, посреди поляны,
Развесист, коряжист, груб,
Слывший за великана,
Тихо старился дуб.
Небо собой закрыл он
Над молодой берёзкой.
Словно в темнице, сыро
Было под кроной жёсткой.
Душной грозовой ночью
Ударил в притихший лес,
Как сталь топора отточен
Молнии синий блеск.
Короткий, сухой и меткий,
Был он как точный выстрел.
И почернели ветки,
И полетели листья.
Дуб встрепенулся поздно.
Охнул, упал и замер.
Утром плакали сосны
Солнечными слезами.
Только берёзка тонкая
Стряхнула росинки с веток,
Расхохоталась звонко
И потянулась к свету.
1946—1953
ГОРОДСКАЯ ВЕСНА
Растопит солнце грязный лёд,
В асфальте мокром отразится.
Асфальт — трава не прорастёт.
Стиха в душе не зародится.
Свои у города права,
Он в их охране непреложен,
Весна бывает, где земля,
Весна бывает, где трава,
Весны у камня быть не может,
Я встал сегодня раньше всех,
Ушёл из недр квартиры тесной.
Ручей. Должно быть, тает снег.
А где он тает — неизвестно.
В каком-нибудь дворе глухом,
Куда его зимой свозили
И где покрылся он потом
Коростой мусора и пыли.
И вот вдоль тротуара мчится
Ручей, его вода грязна,
Он — знак для жителей столицы,
Что где-то в эти дни весна.
Он сам её ещё не видел,
Он здесь рождён и здесь живёт,
Он за углом, на площадь выйдя,
В трубу колодца упадёт.
Но и минутной жизнью даже
Он прогремел, как трубный клич,
Напомнив мне о самом важном —
Что я земляк, а не москвич.
Меня проспекты вдаль уводят,
Как увела его труба.
Да, у меня с ручьём сегодня
Во многом сходная судьба.
По тем проспектам прямиком
В мои поля рвануться мне бы.
Живу под низким потолком,
Рождённый жить под звёздным небом.
Но и упав в трубу колодца,
Во мрак подземных кирпичей,
Не может быть, что не пробьётся
На волю вольную ручей.
И, нужный травам, нужный людям,
Под вешним небом средь полей,
Он чище и светлее будет,
Не может быть, что не светлей!
Он станет частью полноводной
Реки, раздвинувшей кусты,
И не асфальт уже бесплодный —
Луга зальёт водой холодной,
Где вскоре вырастут цветы.
А в переулок тот, где душно,
Где он родился и пропал,
Вдруг принесут торговки дружно
Весенний радостный товар.
Цветы! На них роса дрожала,
Они росли в лесах глухих.
И это нужно горожанам,
Конечно, больше, чем стихи!
1953
БЕРЁЗА
В лесу еловом всё неброско,
Приглушены его тона.
И вдруг белым-бела берёзка
В угрюмом ельнике одна.
Известно, смерть на людях проще.
Видал и сам я час назад,
Как начинался в дальней роще
Весёлый дружный листопад.
А здесь она роняет листья
Вдали от близких и подруг.
Как от огня, в чащобе мглистой
Светло на сто шагов вокруг.
И непонятно тёмным елям,
Собравшимся ещё тесней:
Что с ней? Ведь вместе зеленели
Совсем недавно. Что же с ней?
И вот, задумчивы, серьёзны,
Как бы потупив в землю взгляд,
Над угасающей берёзой
Они в молчании стоят.
1955
У МОРЯ
Разгулялся ветер на просторе,
Белопенный катится прибой.
Вот и я живу у синя моря,
Тонущего в дымке голубой.
Ни испить его, ни поглядеться,
Словно в тихий омут на лугу.
Ничего не вспомнится из детства
На его бестравном берегу.
Оттого и скучно здесь слегка мне
Над седым величием волны.
До меня, сидящего на камне,
Долетают брызги солоны.
Ни краёв, ни совести у моря!
Густо засинев до глубока,
Вот оно берётся переспорить
Маленького в поле василька.
Вот оно, беснуясь и ревнуя,
Всё ритмичней хлещет и сильней.
Хочет смыть тропинку полевую
Из железной памяти моей.
1955
А ГОРЫ СВЕРКАЮТ СВОЕЙ БЕЛИЗНОЙ…
Зима разгулялась над городом южным.
По улице ветер летит ледяной.
Промозгло и мутно, туманно и вьюжно…
А горы сверкают своей белизной.
Весной исчезают метели и стужа,
Ложится на город немыслимый зной.
Листва пропылилась. Как жарко, как душно…
А горы сверкают своей белизной.
Вот юноша, полон нетронутой силы,
Ликует, не слышит земли под собой, —
Наверно, девчонка его полюбила…
А горы сверкают своей белизной.
Мужчина сквозь город бредёт через силу,
Похоже, что пьяный, а может, больной.
Он отдал ей всё, а она изменила…
А горы сверкают своей белизной.
По тёплой воде, по ручью дождевому
Топочет мальчонка, такой озорной!
Всё дальше и дальше топочет от дому…
А горы сверкают своей белизной.
1954
РАЗРЫВ-ТРАВА
В иванов день набраться духу
И в лес идти в полночный час,
Где будет филин глухо ухать.
Где от его зелёных глаз
Похолодеют руки-ноги,
И с места не сойти никак,
Где уже нет иной дороги,
Как только в самый буерак,
От влажных запахов цветочных
Начнёт кружиться голова.
И будет в тихий час урочный
Цвести огнём разрыв-трава.
Схвати цветок, беги по лесу,
Он все замки тебе сорвёт.
Освободит красу-принцессу
Из-за чугунных тех ворот.
Ах, эти сказки, эти сказки!
Лежим на печке стар да мал…
Снежки, рогатки и салазки
Подчас на сказки я менял.
И у меня была принцесса —
Девчонка — море синевы!
Не для неё ли я по лесу
Искал цветов разрыв-травы?
Не для неё ли трое суток
Я пропадал однажды там…
А жизнь меж тем учила круто,
С размаху била по зубам.
И разъяснил ботаник вскоре,
Что никаких чудес тут нет,
Взамен цветов имеет споры,
И в этом, так-скать, весь секрет.
И чудеса ушли из леса,
Там торф берут среди болот.
А синеокая принцесса
Газеты в клубе выдаёт.
Всё меньше сказок в мире нашем,
Всё громче формул торжество.
Мы стали опытней и старше,
Мы не боимся ничего.
Нам выпал век науки точной,
Права ботаника, права.
Но я-то знаю: в час урочный
Цветёт огнём разрыв-трава!
1956
ИМЕЮЩИЙ В РУКАХ ЦВЕТЫ…
Лесная узенькая тропка
Вела девчонку от людей.
Девчонка оглянулась робко,
И стало очень страшно ей.
Седые космы елей чёрных,
Сторожкий шорох за спиной,
И птичий крик, и сказок вздорных,
Теперь припомнившихся, рой.
К тому ж, пожалуй, слишком рано
Внушали ей и там и тут:
«Смотри, поймают хулиганы,
И… платье новое порвут!»
А лес вокруг, теплом облитый,
Сверкает, птицами поёт.
Сейчас придёт мужик небритый
И схватит, лёгкую, её.
Как птица пойманная в клетке,
Её сердечишко стучит.
А между тем, раздвинув ветки,
Выходит он и впрямь небрит.
Как видно, шёл он лесом долго,
Цепляя мокрые кусты.
В одной руке его — кошёлка,
В другой руке его — цветы.
Тут лета яркие приметы,
Купальниц крупных желтизна.
И, как ни странно, встреча эта
Девчонке вовсе не страшна.
Среди дремучей темноты
Она почувствовала всё же:
Имеющий в руках цветы
Плохого совершить не может.
1957
