Юрий Левитанский
ИЗ КНИГИ «КИНЕМАТОГРАФ»
Цитируется по: День Поэзии 1968, “Советский писатель”, Москва, 1968, 240 стр.
ВРЕМЯ, БЕССТРАШНЫЙ ХУДОЖНИК…
Время, бесстрашный художник,
словно на белых страницах,
что-то всё пишет и пишет
на человеческих лицах.
Грифелем водит по коже.
Пёрышком тоненьким — тоже.
Острой иглою гравёра.
Точной рукою гримёра.
Таинство света и тени.
Стрелы, круги и квадраты.
Ранние наши потери.
Поздние наши утраты.
Скаредность наша и щедрость.
Суетность наша и тщетность.
Мужество или гордыня.
Ханжество и добродетель.
Вот человек разрисован
так, что ему уже больно.
Он уже просит: — Довольно,
видишь, я весь разрисован!
Но его просьбы не слышит
правды взыскующий мастер.
Вот он отбросил фламастер,
тоненькой кисточкой пишет.
Взял ещё пёрышко в руку —
пишет предсмертную муку.
Самый последний штришочек.
Малую чёрточку только.
Так нас от первого крика
и до последнего вздоха
пишет по-своему время
(эра, столетье, эпоха).
Пишет в условной манере
и как писали когда-то.
Как на квадратной фанере
пишется скорбная дата.
Отсветы. Отблески. Блики.
Пятна белил и гуаши.
Наши безгрешные лики.
Лица греховные наши.
Вот человек среди поля
пал, и глаза опустели.
Умер в домашней постели.
Выбыл из вечного боя.
Он уже в поле не воин.
Двинуть рукою не волен.
Больше не просит: — Довольно!
Всё, ему больше не больно.
КАК ПОКАЗАТЬ ОСЕНЬ
Ещё не осень — так, едва-едва.
Ни опыта ещё, ни мастерства.
Она ещё разучивает гаммы.
Не вставлены ещё вторые рамы,
и тополя бульвара за окном
ещё монументальны, как скульптура, —
ещё упруга их мускулатура,
но день-другой —
и всё пойдёт на спад,
проявится осенняя натура,
и, предваряя близкий листопад,
листва зашелестит, как партитура,
и дождь забарабанит невпопад
по клавишам, и вся клавиатура
пойдёт плясать под музыку дождя.
Но стихнет, и немного погодя,
наклонностей опасных не скрывая,
бегом-бегом по линии трамвая
помчится лист опавший, отрывая
тройное сальто, словно акробат.
И надпись: «Осторожно, листопад!
неясную тревогу вызывая,
раскачиваться будет, как набат,
внезапно загудевший на пожаре.
И тут мы впрямь увидим на бульваре
столбы огня. Там будут листья жечь.
А листья будут падать, будут падать,
и ровный звук, томящийся в листве,
напомнит о прямом своём родстве
с известною шопеновской сонатой.
И тем не мене листья будут жечь.
Но дождик уже реже будет течь,
и листья будут медленней кружиться,
пока бульвар и вовсе обнажится,
и мы за ним увидим, в глубине,
фонарь у театрального подъезда
на противоположной стороне,
и белый лист афиши на стене,
и профиль музыканта на афише,
и мы особо выделим слова,
где речь идёт о нынешнем концерте
фортепианной музыки и в центре
стоит: «ШОПЕН, СОНАТА № 2».
И словно бы сквозь сон, едва-едва,
коснутся нас начальные аккорды
шопеновского траурного марша,
и станут отдаляться, повторяясь
вдали, как позывные декабря.
И матовая лампа фонаря
затеплится, сиянием несмелым
затронув лист афиши на стене.
Но тут уже повалит белым-белым.
Повалит густо-густо белым-белым.
Но это уже — в полной тишине.