» Фронтовые стихи А. Суркова | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.

Фронтовые стихи А. Суркова

Фронтовые стихи А. Суркова

Цитируется по: История русской советской поэзии 1941 – 1980. Ленинград, “Наука”, ЛО, 1984.

Одной из первых лирических книг 1941 г. был сборник А. Суркова «Фронтовые стихи». В него вошли произведения, написанные в июле—августе этого года. По этой книге, заключавшей в себе многое из проблематики того времени, интересной по своеобразию художественных решений, можно судить об основной направленности тогдашней поэтической работы.

Стихи написаны на дорогах отступлений, в огне затяжных, арьергардных боев. Прерывистое дыхание тяжёлой битвы хорошо передано в этой книге, состоящей, как правило, из коротких, похожих на записи во фронтовом блокноте произведений.

Стихи А. Суркова 1941 г. подчинены были одному всепронизывающему чувству — чувству священной ненависти.

За кровь на асфальте, за женщин в слезах,
За ужас в бессонных ребячьих глазах,
За взорванный бомбами детский уют,
За каждый кирпич, что они разобьют,
За каждый квартал, укутанный в дым,
Мы страшной расплатой врагу воздадим! (1)

«Я пою ненависть» — так называлась одна из его тогдашних книг.

В стихах А. Суркова, часто фрагментарных, немногословных, запечатлевавших войну, по его выражению, прямыми и страшными словами, военная действительность представала во множестве точно схваченных деталей, «остановленных» жестов и движений, бегло, но твёрдо намеченных фигур и поз, — всё это графическое разнообразие, напоминающее фронтовой блокнот, держится пронзительной силой поэтического чувства, объединяющего в себе священную ненависть к врагу и безмерную — страдающую — любовь к Отчизне.

Своеобразие стихов А. Суркова заключалось в соединении внешне непритязательной, как бы «молчаливой» формы и высокой трагедийности, доходившей подчас до степени патетической символики.

Человек склонился над водой
И увидел вдруг, что он седой.
Человеку было двадцать лет.
Над лесным ручьём он дал обет:
Беспощадно, яростно казнить
Тех людей, что рвутся на восток.
Кто его посмеет обвинить,
Если будет он в бою жесток? (2)

Или

Он мне сказал, отходя ко сну: —
Чёрные тени в глазах рябят.
Только забудусь — вижу жену,
Только забудусь — вижу ребят.
Мёртвые дети мерещатся мне.
Дрожь пробегает с волос до пят.
… Вот почему в ночной тишине
Крепкие зубы его скрипят. (3)

Внешне — это зарисовки, т. е. как бы «газетная» поэзия, родственная и блокнотной записи, и очерку, но на самом деле газетная тема здесь уже перешла на язык лирического высказывания
А. Сурков не чуждался грубых натуралистических деталей, справедливо полагая, что война груба, страшна и натуралистична, но в его «прямых и страшных» словах не было того оттенка болезненной и отчасти всё же «литературной» противопоставленности сегодняшней грубой яви вчерашним романтическим «видениям», как это было нередко свойственно некоторым молодым: поэт вводил натуралистические детали в силу и в меру реалистической потребности и необходимости в правде. Считая себя солдатским, «окопным» поэтом, он полагал, что обязан доходить до сердца своего соседа по окопу посредством самых обычных слов, говоря только правду, фиксируя то, что видят глаза обоих — поэта и рядом находящегося солдата. Только при этомусловии (во всяком случае, вернее, чем при других ухищрениях искусства) — его голос услышат, возможно, и все остальные собратья-фронтовики. В одном из достаточно редких у него тогда стихотворений-манифестов, раскрывая свою эстетическую позицию, он писал:

Привычной меркой без толку не мерьте
Всё, что грозой войны потрясено.
Тому, кто ходит близко возле смерти,
На свете видеть многое дано.
Мы стали все придирчивей и резче,
Изведав треволнения войны.
Для нас теперь поступки, люди, вещи
Дрожащим светом битв освещены.
Мы видим всё отчетливей и дальше
В годину потрясений и разрух.
Ревниво ловит дребезжанье фальши
В литых словах наш обострённый слух.
Когда снега багрились кровью ало,
С души солдатской, что таить греха,
Как мёртвый лист по осени, опала
Красивых слов сухая шелуха.
Душа бойца взыскательна, сурова.
Не ей витийству пышному внимать.
Мы стали молчаливей. С полуслова
Привыкли мы друг друга понимать.
На сквозняке больших событий стоя,
В звезду свою поверив до конца,
Лишь слово правды, честное, простое,
Готовы мы принять в свои сердца.
И если ты встаёшь под наше знамя,
Сядь рядом с нами у костра в ночи.
Тот, кто печаль и радость делит с нами,
К душе солдатской подберёт ключи. (4)

Разумеется, было бы, конечно, неверно думать, будто лирика А. Суркова ограничивалась, как можно заподозрить по его полемически заострённым высказываниям, так называемым окопным бытом или, тем более, замыкалась в своём кругозоре на каком-либо ограниченном пространстве. Уже сама символика его образов, внутренняя патетичность голоса, историческая широта взгляда, просвечивающая в стихах и придающая им необходимый масштаб, — всё это свидетельствовало, что лирика «окопного» поэта А. Суркова была поэзией больших чувств и мыслей.

Потребность в глубоком лирическом осмыслении эпохи, ратного подвига народа выявлялась, естественно, по-разному, но в её конкретно-образной реализации можно отметить и некоторые сходные черты.

Образная символика и трагедийность, «концентрированный» реализм изображения, стремление идти от сердца к сердцу с помощью простых, задушевных и, если надо, «прямых» и «страшных» слов — вот некоторые тождества, переклички и знаменательные совпадения, которые можно обнаружить у самых разных художников Великой Отечественной войны.
____________________________
(1) Сурков Алексей. Фронтовая тетрадь. М., 1941, с. 14.
(2) Сурков Алексей. Большая война. М., 1942, с. 6.
(3) Сурков Алексей. Фронтовая тетрадь, с. 9.
(4) Сурков Алексей. Стихи о ненависти. М., 1943, с. 17.

Оставить комментарий

© 2017. Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов. - Копирование и перепечатка материалов сайта разрешена только при указании ссылки на источник. Все права защищены.

наверх