» Михаил Львов. Из мозаики памяти | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.
автор: admin дата: 19th April, 2009 раздел: Поэты о поэтах, Советская поэзия

Михаил Львов

ИЗ МОЗАИКИ ПАМЯТИ

Цитируется по: День поэзии 1979. М., “Советский писатель”, 1979, 224 стр.

1
Гудзенко был ранен в живот. Яков Хелемский говорил: «У него пушкинское ранение».

Пушкинское ранение в ваше время умеют лечить.

В госпиталь пришли писатели, Среди них — Илья Эренбург.

Нас всех кто-нибудь «открывал».

Он «открыл» Гудзенко. В госпитале.

Мы ещё не раз и не два благодарно будем говорить об этом.

Так в осаждённом Ленинграде – работал штаб обороны, который возглавлялся великими военными людьми.

Штабом поэзии была квартира Тихонова. Штаб бессонной российской поэзии, вместилище высоких помыслов, рыцарских чувств, несдающегося духа. В этот штаб молодые поэты приходили из окопов: Сергей Наровчатов, Сергей Орлов, Михаил Дудин, Георгий Суворов.

Такой «штаб» — полевой, походный — был у Алексея Суркова, у Константина Симонова,— только по условиям армейского существования их начальников эти «штабы» не имели постоянного места, они передвигались вместе с Армией.

Алексей Сурков на фронте «открыл» Марка Соболя, читал его стихи наизусть, пропагандировал, печатал. Он протянул руку — признанием и помощью — Александру Межирову, Семену Гудзенко, Платону Воронько и десяткам других солдатских поэтов.

Не зря — после войны уже — Михаил Луконин и Семён Гудзенко вдвоём написали и напечатали стихотворение (отличное!) о Суркове. Ему посвящали стихи, о нём писали; одно из посвящений — «Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины» — давно уже стало классикой нашей поэзии. А уж солдатских писем шло к нему не метками, а, наверное, вагонами.

Вспоминая Гудзенко, я вспоминаю его окружение, и ровесников, и старших. Это, видимо, неизбежно. А стиль, как я понимаю теперь (во время работы), видимо, рождается необходимостью. Задачей темы. Ассоциативный стиль с отступлениями, ответвлениями…

…Из госпиталя — в поэзию. При слове госпиталь — у меня также вспыхивает множество ассоциаций. Вспоминаю, как в Челябинске, вечером, в длинном неосвещённом коридоре бывшей школы, шёл вечер поэзии. После прекрасного выступления Всеволода Аксёнова — он читал Есенина — в зале была тишина. Никаких аплодисментов. В полутьме коридора поднялся раненый в больничном халате и сказал: «Простите, мы хлопать не можем: у нас нет рук».

…Итак, из госпиталя — в поэзию. Гудзенко вошел в неё талантливо и сразу. Его стихи покорили прежде всего его ровесников.

Я хотел с ним познакомиться. Пришёл в клуб писателей, в дубовый зал — стулья убраны, зал открыт и пуст, остановился, оглядываясь, с другого конца зала направляется ко мне человек крепким, звучным, солдатским шагом, выше среднего роста, красивый, в свитере, с большими глазами, опушёнными густыми, по-девичьи нежными, ресницами, и протягивает руку:

— Здравствуй, Львов! Я — Гудзенко.

Оказывается, до войны он учился в ИФЛИ и приходил в Литинститут, где учился я.

Он начал с «ты». Так ведь бывало и у солдат: пришёл в часть новичок и сразу попал в семью.
Это было круглосуточное общение. Входили в жизнь и в поэзию. Всё было интересно. Всё имело значение. Так было в годы войны и после. Круг наш расширялся, укреплялся. Недогонов, Луконин, Наровчатов, Субботин, Межиров, Дудин, Друнина. «Воинская часть» росла.

Мы тогда много выступали, мало печатались. Семён считал, что надо выступать всюду, печататься — всюду. Но печатались мы мало.

На радио, в редакции ходили вместе. Нас называли «обоймой». Не всякий редактор «устоит» перед ней. Отказать одному — означало отказать всем.

На радио работал старый редактор и литератор Сергей Васильевич Бортник. Относился к нам очень нежно. Говорил:

— Литература — живой процесс… теперь вот вы пришли… приносите большое оживление…

И открывал нам «дверь» в эфир. Мы в то время все снимали где-нибудь углы или подвалы, а то и «мансарды» …

Я жил тогда в подвале неглубоком,
Куда меня московский быт занёс.
Трамваи пролетали выше окон,
Я жил внизу, на уровне колёс.
А после перебрался я повыше,—
Почти под крышу — на седьмой этаж.
Смотрю в окно и вижу — крыши, крыши…
Никак не вдохновляющий пейзаж.

Это — строки из ненаписанной поэмы (моей). Поэма не написалась, потому что тема была «ползучей» . Быт. А мы тогда — несмотря ни на что — каждое утро сыпались ещё крылатыми, и хотелось летать.

Как ни странно, хотелось и на передовую. «Лит. быта» нам не хватало. Это был наш «переходный период».

В то самое время, в коридоре Литинститута, встретился с Семёном. Остановились. Он прочитал мне новое стихотворение:

Нам никогда уж не собраться,
Как собирались на войне,
И пепел фронтового братства
Уже развеян по стране.

Как в истинных стихах, в них была — и пронзительность, и правда, а боль, и пророчество…

В стихах уже заговорила тоска о фронтовом братстве, товариществе…

Позднее из этой тоски, боли и из этого «пепла» родится великое движение ветеранов.

А пока мы — в послевоенном времени.

Тогда же появилось накопившееся в поколении, в стране желание собраться вместе всем поэтам военного поколения. Так возникла идея первого всесоюзного совещания молодых, писателей — и оно состоялось в марте 1947 года.

Это был и праздник поколения, и смотр его победного поэтического войска, и труд, и учёба.

Это было совещание пришедших с передовой. Думается и сейчас, поэт должен приходить в литературу с передовой — не с флангов и не с тыла. Поэзия и поэт прекрасны отвагой, блеском и роскошеством силы, ярости, честности, удали и отчаянности. А эти качества расцветают только на переднем крае битвы и жизни. Об этом думается и сегодня.

…Семён отпустил усы и стал похож на запорожца. Подошёл к нему Александр Яшин и сказал, как объявил, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Красивый поэт! Самый красивый поэт в литературе.

Пришёл Семён в поэзию с передовой. И погиб на передовой, хотя это и было через несколько лет после войны.

Как отчаянно и беспощадно, как пророчески звучат ныне строки Гудзенко:

Мы не от старости умрём —
От старых ран умрём.
Так разливай по кружкам ром,
Трофейный рыжий ром!

2
В 1944 году я впервые увидел Н. С. Тихонова. Очень хотелось почитать ему свои стихи. Попросил «аудиенции» на пятнадцать минут. Он принял меня в гостинице «Москва» , в номере 528 — он недавно переехал из Ленинграда в Москву. Когда я прочитал ему с десяток своих стихотворений, он сказал мне:

— Да подождите, да откуда вы взялись? Да вы же меня, «старого кота», за ухом почесали — да вы же истинный поэт!..

Он дал очень лестную оценку моим стихам и рассказал следующее: в Ленинграде, в здании Адмиралтейства, два человека, через несколько фанерных перегородок — внутри здания — разговаривали друг с другом по телефону,— была бомбёжка, взрывной волной «сплющило» эти фанерные перегородки, а основные стены устояли, и эти два человека — на мгновение увидели друг друга…

— Так я, человек войны четырнадцатого года, через ваши стихи на мгновенье увидел вас, человека войны сорок четвёртого года…

В тот же день я был принят в члены Союза писателей СССР. Голосовали — в моём присутствии — Л. Соболев, М. Исаковский, А. Сурков, С. Щипачёв, И. Уткин, А. Кононов.

Вечером Николай Семёнович увидел меня в клубе и спросил:

— Ну, как, приняли?.. Вот видите,— у меня лёгкая рука.

Он пригласил меня с собой на ужин — банкет в честь закончившегося совещания областных писателей, и предложил тост:

— Выпьем за нового поэта, в нашем полку прибыло…

Это — узнавание поэтами друг друга, эта заботливость старших, помогающих молодым,— драгоценное и постоянное богатство нашей литературной жизни.

Два года тому назад в журнале «Библиотекарь» к 80-летию Николая Семёновича Тихонова я напечатал о нём статью, названием для которой взял строку Твардовского «Русский чудо-человек».

Увидел Николая Семёновича на одной из переделкинских снежных троп.

— Вы меня произвели в чудо…— сказал он мне.

— Да, Николай Семёнович, так я думаю о вас, так мы думаем все, ваши ученики.

Он весь светился голубизной глаз, сединой висков и великим сказочным внутренним светом души.

Первого января 1978 года я пошёл на прогулку. Встретил Николая Семёновича на улице Серафимовича. Рядом с ним шла очаровательная молодая женщина, сотрудница журнала «Советская литература», Пётр Сажин с семьёй. Я тоже присоединился к ним. Ходили, беседовали. Оторваться от Николая Семёновича, когда он что-нибудь рассказывает, невозможно. Знания его были необъятны, память неиссякаема.

Пришёл домой, записал в тетради: «Это счастье — увидеть Тихонова в первый день Нового года!» Тут же написалось стихотворение «Тихонов в Переделкино». При следующей встрече сказал ему об этом, но читать стихотворение постеснялся. Я и мои друзья успели ему при жизни сказать слова восторга и признательности, написать о нём стихи, статьи. Он был давней, постоянной, устойчивой любовью нашего поколения, и не только нашего. С юных лет мы полюбили его стихи и его образ. Его строки вошли в нашу жизнь как формулы мужества. В 44-м году, во время нашей первой встречи, он мне читал стихотворение, написанное двадцать восемь лет тому назад и не опубликованное ещё в то время. Оно заканчивалось строками:

Но умереть нам будет мало,
Как будет мало просто жить.

Хотя и оборвалось у меня сердце при трагическом известии о его смерти, хотя я долгие часы потом чувствовал себя убитым этой страшной вестью, но, снова обретя душевные силы от прикосновения с его магической поэзией, я снова вспомнил эти строки. Образ его не достанется смерти, поднимется над ней и будет вечно жить в душе народа, в нашей культуре и в нашей литературе.

Метки: , , , ,

Оставить комментарий

Spam Blocking by WP-SpamShield