» Забытые имена. Иннокентий Оксёнов | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.
  • Метки

  • автор: admin дата: 23rd December, 2008 раздел: Забытые имена, Поэты о поэтах, Советская поэзия

    Иннокентий Оксёнов (1897—1942)

    Цитируется по: День поэзии. 1976. Л.О. изд-ва “Советский писатель”, 1976, 352 стр.

    Иннокентий Александрович Оксёнов (1897—1942), поэт, критик, литературовед — заметная фигура на общем фоне ленинградской литературной жизни двадцатых — тридцатых годов, и то, что им создано в пору общего становления советской культуры, не должно быть забыто.

    Молодой в ту пору врач-рентгенолог, он, наряду с основной своей профессией, с увлечением отдавал свободное время зарождавшейся советской поэзии, действенно участвуя в ней и как поэт, и как взыскательный и тонкий автор критических статей и литературоведческих исследований. Его перу принадлежит содержательное эссе «Некрасов и Ал. Блок» (1921). Он одним из первых писал о стихах Н. Тихонова и прозе Ю. Тынянова, он автор первого по времени обстоятельного очерка о жизни и творчестве Ларисы Рейснер (1927). Журналы и альманахи той поры («Ковш», «Содружество») охотно печатали его стихи и критические обзоры. Он был учёным секретарём Пушкинского общества (1937—1941), где выпустил монографию «Жизнь А. С. Пушкина» с послесловием К. А. Федина, активно сотрудничал в ЛОКАФе, куда привлёк его организатор этой писательской военно-литературной группы Вс. Вишневский. Словом, Ин. Оксёнов был весьма разносторонним деятелем молодой советской литературы, непосредственным участником её первичного созидательного периода на берегах Невы.

    Но с наибольшей полнотой его творческая личность выразила себя в поэзии, которой он предавался с особым увлечением, справедливо полагая, что лирика имеет все права занять достойное место в становлении молодой советской культуры.

    Поэтическое наследие Ин. Оксёнова невелико — два небольших стихотворных сборника: «Зажжённая свеча» (1917) и «Роща» (1922), не считая журнальных публикаций и того, что осталось после смерти автора в 1942 году во время ленинградской блокады. Но и это немногое даёт представление о творческом почерке поэта, отмеченного чувством вкуса и взыскательным отношением к поэтическому слову. Традиционные формы русского стиха он стремился привести и соответствие с требованиями реалистических норм советского искусства с той же последовательностью, с какой в своих критических статьях являлся убеждённым продолжателем публицистических и литературных заветов А. В. Луначарского.

    Я помню Ин. Оксёнова едва ли не с первых его шагов на литературном пути. Помнится он мне и в обстановке горьковского «Дома искусств», и позднее, в середине двадцатых годов, в ленинградской писательской группе «Содружество», куда входили прозаики: Б. Лавренёв, М. Козаков, Б. Четвериков, Н. Баршев, А. П. Чапыгин; поэты: Н. Браун, М. Комиссарова и пишущий эти строки, а в качестве критиков: П. Н. Медведев, исследователь творчества А. Блока, и Ин. Оксенов, хотя с большим основанием его можно было отнести к поэтам.

    Его беседы и сообщения о новинках поэзии и прозы тех лет, за которыми он тщательно следил, всегда являлись живым и существенным дополнением ко всем нашим спорам. Сверстник многих из нас по творческому стажу, он казался нам наиболее осведомленным во всём, что касалось основных вопросов литературы и искусства.

    Встречались мы и на заседаниях Пушкинского общества, и на обсуждениях произведений военно-морской тематики под председательством Вс. Вишневского, и в редакции одного из первых критико-библиографических журналов «Книга и революция».

    В последний раз я видел Иннокентия Александровича в тяжёлые дни ленинградской блокады в «Ленинградской правде», куда он пришёл уже истощённый голодом, с трудом одолевая лестницу, пришёл с горячим желанием «быть чем-нибудь полезным в обороне Ленинграда».

    Ин. Оксёнов был человеком исключительной скромности, и его поэзия во многом отразила эти черты его характера. Надо к этому добавить неугасимый, действенный интерес к советской литературе, которой он отдавал много творческих сил, хотя и его научная медицинская работа в равной мере являлась делом его жизни.

    После него остались незавершённые замыслы и оконченные произведения, в том числе и подробные дневниковые записи, относящиеся к литературе и литературному быту Ленинграда двадцатых — тридцатых годов, ценные документы эпохи.

    Посмертная публикация его стихов осуществляется с разрешения его дочери Е. И. Оксёновой.

    Вс. Рождественский

    КОКТЕБЕЛЬ

    В лиловой дымке пепельные горы —
    Пустынный Юг, бесплодный Карадаг.
    Здесь были Вы. И в дальние просторы
    Ваш теплоход ушёл. Пусть будет так!

    Сияла осень солнечно-сухая,
    И наставал вечерний лунный час.
    Морской прибой, медлительно вздыхая,
    Со мною вместе тосковал о Вас.

    Кто пил вино любовного прощанья,
    Хоть будь оно из самых сладких лоз,
    Тому горька печаль воспоминанья,
    Что навсегда с собою он унёс.

    Но если в сердце, скованном годами,
    Отдастся плеском давняя волна,
    В сознании мгновенно вспыхнет пламя:
    Как жизнь скупа — и как щедра она!

    1936—1938

    * * *

    За то, что солнце дарит реже
    И гуще золотистый сок,
    За свежесть голых побережий,
    Где солью высушен песок,

    За то, что путник твёрдым шагом
    Легко восходит по скалам
    И над отвесным Карадагом
    Ещё вольней кружить орлам;

    И за безветренные ночи,
    Когда раскинут млечный мост
    И остаётся долгий росчерк
    От мерно падающих звезд,

    А сердце замирает чаще
    В ночном предчувствии разлук,
    И горячей в тени молчащей
    Прикосновенье нежных рук;

    За шорохи багряных листьев
    И запылённые стволы,
    Где розовеющие кисти
    Свисают, сонно-тяжелы,

    За то, что наступает отдых
    И радость каждому стеблю,
    За прелесть тайную природы
    Я осень крымскую люблю.

    1939

    * * *

    Мы можем говорить о чём угодно,
    И лёгкость стала другом наших встреч.
    Но за словами слышу я свободно
    От сердца к сердцу льющуюся речь.
    Весенних трав нам был понятен шорох.
    Я меж деревьев видеть Вас привык,
    Не потому ли в наших разговорах
    Есть и другой, таинственный язык…
    И все слова становятся живыми,
    Как лёгкий шелест вековых берёз
    На островах, откуда Ваше имя
    Приморский ветер мне весной принёс.

    1940

    * * *

    Волненье сада в этот вечер мглистый
    Ещё не скоро даст тебе заснуть.
    Не надо книг. Сейчас ни символисты,
    Ни даже Пушкин не укажет путь.
    Но если Дня прошедшего избыток,
    Как лёгкий хмель, горит в твоей груди,
    Вновь оживает то, что позабыто,
    И примешь всё, что будет впереди.
    И ты — уже другой. Твоё дыханье —
    Оно как вздохи ветра за окном,
    Как шёпоты листвы — напоминанье
    О близком, и заветном, и родном.
    Тогда, подобно головокруженью,
    Вначале чуть заметное ещё,
    Стиха неповторимое движенье
    Под сердцем отзовётся горячо,
    Но никогда потом не вспомнить ясно,
    Как ты нашёл желанные слова,
    Которыми поэт располагает властно
    В короткие минуты торжества.

    1940

    Метки: , , ,

    Оставить комментарий

    Spam Blocking by WP-SpamShield