|
Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов. » Blog Archive » Поэзия Сергея Наровчатова. Часть шестая
автор: admin дата: 3rd August, 2010 раздел: Биографии
Цитируется по: Наровчатов С. Стихотворения и поэмы/Вступ. статья А. Урбана. сост., подг. текста и примечания Р. Помирчего. Л.: Сов. писатель, 1985. (Б-ка поэта. Большая сер.). Часть первая: http://poezosfera.ru/?p=3187 6 Поворотным моментом в творчестве Наровчатова можно считать стихотворение «Пёс, девчонка и поэт», написанное в январе 1959 года. Поэт-романтик, он всегда рвался на простор, ему мало было четырёх стен обжитого дома, его влекли дороги и новые встречи. Но есть ещё простор внутренний, простор мысли, фантазии, воображения. Одно не заменяет другого. Можно объездить полсвета и остаться скучным регистратором маршрутов. Наровчатов всегда жил внутренней жизнью. Она была главной. Дороги не могли его отвлечь. Захваченный событиями, деятельной стороной жизни, он выявляет её сущность. Поступки имели цель и смысл. Ещё в «Приземлённом ангеле» Наровчатов показал себя как поэт внутренней темы, поэт, умеющий дать многомерный образ, в котором реальное наблюдение усилено фантазией, доведено до значительного обобщения. Эта многомерность не однажды возникала и позже — во «Фронтовой ночи», «Письме из Мариенбурга», «Старом альбоме». Наровчатов совмещал разные планы, объективировал испытанные им самим чувства в персонажах другого образа жизни и даже других эпох. Он умел своё «я» воплотить в «мы» и «они». У него было развито понимание соотношений личности и общества, одного человека и многих, сегодняшнего и вечного. Комментируя «Письмо из Мариенбурга», Наровчатов писал: «Моя влюблённость в историю всегда рождала желание воплотить в стихах словно бы увиденные наяву картины (…) Ведь в стихотворении взято время примерно «Капитанской дочки». Здесь любопытна психология молодого офицера гринёвского возраста. Я смотрю на эти стихи из большого далека — будто их написал другой человек». (1) И тем не менее образ этого офицера был внутренне соотнесён с его самоощущением той поры, когда он оказался в Восточной Пруссии, в Мариенбурге, и его угнетала старина «угрюмая, давящая, чужая», а сердце рвалось домой, в Россию. Сиюминутное переживание имело большую культурно-историческую ретроспекцию. Он носил её в своём сознании. То же самое примерно происходит и с героями «Старого альбома». Вызванные из небытия, со страниц старого альбома, тени близки Наровчатову. Обращаясь к молодому корнету, герою альпийских походов и Аустерлица, он говорит: «Ты мой ранний портрет, Только мягче чертами…» А романтическую историю, приключившуюся с корнетом, переживает в воображении как свою собственную. Да она и на самом деле его история, потому что отвечает внутреннему чувству. «Пёс, девчонка и поэт» — продолжает эту линию, только сюжет стихотворения современен и по-своему фантастичен. Подвыпивший поэт подбирает замерзающего пса. Некоторое время спустя они вместе спасают девчонку, пытающуюся утопиться. Девчонка родила мальчика, который растёт и набирает сил, «как сказочный Гвидон». А всё это между тем — чистая фантазия, в которой следствие перемешано с причиной. Поэт был трезв, замкнут, равнодушен. И в этот вечер я не встал со стула. Кажется, лирическая притча не имеет результата: на самом деле так ничего и не произошло. Однако стихотворение преисполнено внутренней активности, побуждающей делать добрые дела. Вот эта внутренняя активность, воспитание и самовоспитание нравственное — главный нерв его поэзии последних лет. Наровчатов не прибегает к декларациям, не сочиняет афоризмов, не навязывает формул. Он сознательно уходит от эстрадной громкости, модной в 1960-е годы. С детства и на всю жизнь спутником Наровчатова стал Лермонтов. Поэт субъективного характера, он, однако, был создателем таких произведений, как «Бородино», «Три пальмы», «Русалка», в которых преобладает тема, сюжет, прямое высказывание заменено зрелищем, материализующим трудновыразимое чувство. Наровчатов тоже избегает пафосных жестов, зато прекрасно рисует ситуации. Его героя всегда окружает огромный мир, история, время с их характерными чертами и словарём. Одно из лучших стихотворений Наровчатова, если не самое лучшее, — «Зелёные дворы». Оно стоит поэмы, а может быть, и заключает в себе целую поэму, потому что в нём есть такая историческая даль и такой эмоциональный объём, который посилен только произведению большой формы. О чём это стихотворение? О том, как ждут возвращения своих любимых женщины на Москве. Когда-то, ещё в первый год войны, Наровчатов увидел в «каждой бабе Ярославну». Теперь, проходя московскими зелёными дворами, он слышит их шёпот: «Тяжко на Москве…» Это шепчет молодка, провожающая «по государеву указу» своего возлюбленного в ханскую Орду. Шепчет дама, теряющая «аматёра», скачущего в Тавриду. Шептали и в 1940—1941-м году. «…Вернулся с финской и опять в дорогу, А за тобой, как будто в зазеркалье, Но и этот шёпот затих: «Вы умерли, любовные реченья (…) Не прикоснуться, молодость, к тебе». И как тут не задать вопрос: «Вы верите в зелёные надежды, Вы верите в зелёные дворы?» Наровчатов — верил. Частный сюжет, начинающийся посылкой: «На улицах Москвы разлук не видят встречи» — превращается у него в сюжет исторический. А исторический — в мысль о времени, о будущем, предрекающем не только вечные разлуки, но и вечные надежды на новые встречи. Перед поэтом, только что навсегда распрощавшимся с молодостью («Как далека ты! Не достанешь взглядом… Как Финский, как Таврида и Орда»), является «ангел», ставший «юнцом сегодняшнего дня»: Ему идти зелёными дворами, Критика, говоря о позднем Наровчатове, неизменно делает упор на его историзм. Утверждение это бесспорно. Наровчатов действительно историчен. Историчен и тогда, когда пишет о далёких эпохах — Флоренции XV века или России «времён очаковских и покоренья Крыма». Историчен, когда выясняет свою родословную («Рожденье», «1920»), пластично передавая дух времени. Историчен, когда пишет о пути своего поколения, о друзьях и сверстниках. Стихотворение «Встреча» — это тоже история и осознаётся поэтом как история: Чертёжная пристальность взгляда, В сущности, дальше не происходит ничего сверхособенного. Солдат видит в подворотне тень девчонки, оголодавшей и озябшей, которой так плохо, что «хуже, пожалуй, нельзя». Отдаёт ей буханку хлеба. Вот, собственно, и всё. Но Так долго звенело мгновенье. И всё было горько и просто, С какой пронзительной чуткостью в случайной этой встрече Наровчатов уловил «вечности дуновенье». И с какой естественностью к маленьким фигуркам солдата и девочки, столкнувшихся в подворотне, применил слова «по росту», слова с большой буквы: «Блокада, Война, Ленинград». Для Наровчатова история не просто история. Это — говорящая история. Она заключает не только колоритную картину, но несёт ещё и обострённое чувство, современную мысль, большое обобщение. Она не замкнута в прошлом, а непременно продолжается в новом времени. «Чертёжная пристальность взгляда», вырисовывая две невзрачные фигурки, приводит их в движение. Они — удаляются, но куда? «Пошли и пошли без оглядки, И вот через годы вдвоём, Взойдя по страницам тетрадки, Встречаются в сердце моём». Они оказались в будущем — в нынешнем дне. Не только как память, но и как гражданская совесть, как действующие лица сегодняшней поэзии. Л. Лавлинский заметил по поводу этого сюжета: «Мне кажется, если бы Наровчатов за всю свою жизнь написал только это стихотворение — всё равно одним поэтом стало бы на свете больше. Ведь только поэт может узнать высокое и прекрасное в грубом бытовом обличье, а за фигурками двух случайно встретившихся людей увидеть отчётливый силуэт времени — судьбу поколения, участвующего в большой войне…» (2) Даже «Русский посол во Флоренции» не просто историческая картинка. Наровчатов впервые приехал в Италию: «Можно было «впрямую» написать о том, что видел и чувствовал. Но захотелось представить Италию предренессансную, Италию XV века, и посмотреть на неё глазами русского человека. Первое знакомство с причудливой, живописной, завлекательной страной. Интересны не просто внешние атрибуты: старинный быт, национальные особенности преломляются через характер и поведение чужестранца, окунувшегося в пёструю карнавальную шумиху итальянского города. Я вообразил себя в той обстановке, — как бы я себя вел? Пожалуй, я бы вёл себя, как тот русский посол». (3) Речь идёт о столкновении национальных традиций, о взаимодействии культур, когда они, накладываясь одна на другую, чётче выявляют и осознают себя. Наслаиваются друг на друга и времена, минувшее оттеняет внутренний мир современника, оказавшегося в аналогичной ситуации. Таким образом, историзм служит прояснению настоящего и даже будущего. Иными словами, в поэзии Наровчатова есть точка, где его историзм соприкасается с социальной утопией или социальным прогнозом («Последняя строка»), а лирическое стихотворение — малая форма — увеличивает свой объём, тяготея к эпосу («Женский портрет»). ________________________________________________ Оставить комментарий |
Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов. » Blog Archive » Поэзия Сергея Наровчатова. Часть шестая
Исторический материал из архива сайта. Указанные услуги и контакты относятся ко времени публикации и не являются действующим предложением.